что она преступница, что ее повесят. И она… — Голос сел. — Она не знала, что это запрещено. Я не предупредил. Думал, так безопаснее.
Червин молчал несколько секунд. Потом откинулся на спинку кресла, потер переносицу.
— Как я уже сказал, будь у Дмитрия прямые доказательства, он бы уже пришел. С ордером, с магами. Но он медлит. Значит, либо доказательств недостаточно, либо у него есть личный мотив держать расследование в секрете.
Он сделал паузу внимательно глядя на меня.
— Если первое — нам нужно выиграть время. Если второе — тем более. Бежать сейчас, не разобравшись, что именно он знает и кому доложил, — значит, играть втемную. А это рискованно. К тому же так ты только дашь ему понять, что его подозрения правдивы.
Я слушал, и внутри постепенно утихала паника. Червин говорил спокойно, взвешенно, и это действительно успокаивало.
— Моментальное бегство необязательно, — продолжал он. — Но тебе лучше на время уйти из города. Скажем, я отправил тебя на одиночную миссию. Пока мы не поймем, что у Дмитрия на руках и как он собирается действовать.
— Если останусь, если он не будет уверен, что я сбежал, то он придет сюда. — Я поднял голову. — И тогда под удар попадут все.
— Я здесь разберусь. Через Игоря выясню, что знает Дмитрий и есть ли у него официальные полномочия. Ты нам сейчас нужен живым — не за решеткой и не в розыске. Остальное потом.
Я поднялся. Ноги держали, хотя в груди саднило, а повязки кровоточили.
— Спасибо. За все.
Червин махнул рукой.
— Иди. В одном ты прав. Чем быстрее уйдешь, тем меньше будет для всех проблем.
Я кивнул, развернулся и вышел в коридор, чувствуя спиной его взгляд.
* * *
Ворота города были закрыты. Я свернул влево — туда, где стена шла вдоль складов. Нашел место, где из-за особенностей рельефа стену сделали ниже, чем обычно. Снаружи в этом месте специально добавили небольшой ров, но изнутри ничего такого не было.
Руки нащупали выступы и достаточно глубокие выщерблены в дереве. Я подтянулся, зашипел от боли — в боку что-то рвануло, будто ножом полоснули. Повязки под рубахой промокли насквозь, ткань прилипла к коже, и каждый рывок отдавался влажным, липким трением. Но, как бы я ни был слаб, собственный вес для уровня Костей Духа — ничто.
Перехватил выше, потом еще раз и еще, вцепился в край стены. Ладони скользили, но я нашел опору, подтянул тело, перекинул себя через гребень, оцарапавшись о заостренные верхушки бревен, и спрыгнул вниз.
Приземление в тот самый ров вышло жестким, колени подогнулись. Я удержался, но раны открылись окончательно. Под повязками стало уже даже не просто мокро, а прямо-таки горячо. Проверять не стал, только заставил себя встать и идти вперед — в темноту, к лесу.
Вирра высвистел минут за десять. Увидел его глаза в темноте — два янтарных огня в черноте между стволами. Он подошел, ткнулся носом в ладонь, коротко лизнул запястье. Шерсть на загривке была влажной от росы, пахло лесом и сырой землей.
Опершись на холку волка, я двинулся дальше вглубь леса, остановившись только спустя час или около того. Сел под деревом, закрыл глаза.
Теперь, когда остался наедине со своими мыслями, горечь, паника и страх за всех моих близких начали постепенно уступать место злобе. Внутри все закипало.
Аня. Дмитрий. Бегство. Все, что строил полгода, рассыпалось за одну ночь. Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь, но мысли не слушались, метались, бились о череп изнутри. Я видел ее лицо, слышал ее голос, слова, которые она кричала мне в лицо.
Нужно было выжечь это, отвлечься, иначе, казалось, все эти мысли просто сожгут меня изнутри.
Встал, отошел на открытое место под деревьями. Стянул рубаху. Бинты под ней были темно-алыми, почти черными в лунном свете. Вирр сел в стороне и смотрел.
Позы четвертой главы. Я начал с первой, привычно входя в положение, заставляя Дух течь к костям. Вторая. Третья. Тело слушалось, но мысли не отпускали. Я прошел до девятой позиции и сбился, потеряв концентрацию.
— Черт, — выдохнул я, опуская руки.
Вирр дернул ухом, но не двинулся.
Я закрыл глаза, заставляя себя дышать ровно. Попробовал еще раз, но на этот раз прервался уже на седьмой позе. Счет: вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. Не помогало.
Тогда я решил попробовать другое. Искра внутри отозвалась на мысленный посыл, но я не стал просто зажигать ее усилием воли, как делал это уже довольно давно. Мне нужно было куда-то деть все то, что бурлило внутри. Сжечь это. И образ пламени — чистого, белоснежного — как нельзя лучше для этого подходил.
Я сжал в груди все, что накопилось за эту ночь. Страх, что Аня выдала меня не потому, что испугалась за себя отца, а потому, что перестала верить. Злость на Дмитрия, на то, как он использовал ее. Отчаяние от того, что все, что я строил, рушится. И чувство потери — глухое, тяжелое, которое я не мог назвать, но чувствовал всем телом, будто что-то вырвали из груди и оставили дыру.
Толкнул все это в искру. И не только это. Вместе с эмоциями, чтобы подпитать искру и заставить ее гореть как можно горячее и ярче, я направил и все свои резервы Духа.
А потом вспомнил про Дух Зверя. Тот самый сгусток, что остался во мне после укуса Вирра. Сейчас он спал где-то в глубине за глазами, в районе затылка. Его я тоже направил в искру, не думая, что делаю, только чувствуя, что так будет еще лучше.
Пламя вспыхнуло. Ярче, чем когда-либо. Жар разлился по груди, поднялся к горлу, голове. Я чувствовал, как оно выплескивается через край, как искра раздувается, готовая разорвать меня изнутри. Кожа на груди и шее стала горячей, в ушах зашумело.
Белое пламя и звериная энергия схлестнулись, закрутились, и я интуитивно выбросил руку вперед, выводя излишек наружу, чтобы не сгореть самому. Пальцы разжались, ладонь дернулась, и из центра ударил поток пламени.
Не белый, не тот прохладный, призрачный свет, что я видел у Звездного. Алый. Живой. Горячий.
Я замер. Пламя плясало на коже, лизало пальцы, отбрасывало красные блики на стволы деревьев. Жар согревал ладонь, но не жег: я чувствовал его, но он не причинял боли. Только тепло, густое и плотное, расходилось от запястья к локтю.
Страх и злость
