Следователь задавал вопросы и записывал, а я отвечала ровным голосом и думала о том, что час назад в этой комнате меня держали, а сейчас я сижу и диктую протокол. Но здесь удобно было жестикулировать и не было камер.
Мир менялся быстрее, чем я успевала за ним.
Даниила увезли раньше, в отдельной машине. Я видела в окно, как он шел по гравийной дорожке между двумя полицейскими, ссутулившийся, мятый, с опухшей челюстью. Он садился в машину и не обернулся. Странно, но я ничего не почувствовала — ни злости, ни торжества. Только усталость и пустоту, как после экзамена, к которому готовилась слишком долго.
Когда все закончилось и последний экипаж уехал по аллее, особняк опустел. Фонтан у входа еще работал, подсвеченная вода переливалась в темноте, но гостей уже не было. Только персонал собирал бокалы и складывал стулья, да охранник у ворот записывал что-то в журнал.
Артем подогнал машину к крыльцу. Я села, стянула каблуки и поставила их на коврик у педалей. Пальцы ног гудели. Правая рука саднила и слегка распухла. Пайетки на платье потускнели под светом салона, будто тоже устали.
Мы ехали молча. Артем вел машину, я смотрела в окно на темные подмосковные деревья, на фонари вдоль трассы, на редкие машины, которые проносились мимо белыми и красными огнями. Мне хотелось положить голову ему на плечо и заснуть, но он вел машину.
— Артем.
— Что такое?
— Спасибо.
Он покосился на меня и ничего не ответил. Только его рука поднялась с рычага передач и легла поверх моей на колене. Мы так и ехали, переплетенные пальцами в темноте.
Дома было тихо. Свет горел только в холле и на втором этаже, в кабинете отца. Артем заглушил мотор, обошел машину и открыл мне дверь. Я вышла босиком, с туфлями в руке, и гладкие каменные ступени крыльца холодили ступни.
Мы остановились в холле, у лестницы. Напольные часы тикали, отсчитывая секунды до того, что я собиралась сказать отцу. Поставила туфли у перил и повернулась к нему.
Он стоял передо мной в помятом костюме, с разбитыми костяшками и съехавшими на лоб волосами. Галстука он давно лишился, верхняя пуговица рубашки была расстегнута, воротник измят моими пальцами. Усталый, красивый и мой.
Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Он ответил, его руки легли мне на талию, и поцелуй вышел медленным, теплым и глубоким, из тех, которые помнишь потом всю жизнь.
Я отстранилась и посмотрела на него снизу вверх.
— Мне нужно к папе. Он ждет.
— Я знаю.
— Подождешь меня? У меня в комнате?
Он помолчал. Я видела, как в его глазах мелькнуло что-то, вопрос или ответ, и как он решил и то и другое за одну секунду.
— Подожду.
Я улыбнулась, развернулась и пошла наверх по лестнице, босиком, по теплому дереву ступеней. На площадке второго этажа я обернулась. Артем стоял внизу и смотрел на меня, как тогда, несколько часов назад, только теперь шла в другую сторону. Я помахала ему и пошла по коридору к отцовскому кабинету.
Дверь была приоткрыта, из щели падала полоска теплого света. Я постучала и вошла.
Папа сидел за своим огромным столом в кресле, в халате и домашних брюках. Перед ним стояла открытая бутылка шампанского и два бокала, один пустой, второй полный. Он читал что-то на планшете, но когда я вошла, отложил его и поднял голову.
Он посмотрел на меня, на мое помятое платье, босые ноги и содранные костяшки. На его лице медленно проступила улыбка.
— Садись. — Он пододвинул мне полный бокал.
Я села в кресло напротив и подобрала под себя ноги. Шампанское было холодным и горьковатым, пузырьки щекотали небо. Я сделала глоток и закрыла глаза.
— Поздравляю, Алиса. Участок наш. Документы оформят на этой неделе.
— Ты знал, что будут проблемы? — спросила я, открывая глаза.
— Я знал, что Князевы попытаются их устроить. Не думал, что полезут настолько грубо. — Он покрутил бокал в пальцах. — Мне Левин уже позвонил. Рассказал про твое выступление и про то, как Даниил упал. Дважды рассказал, потому что в первый раз я не поверил.
— Я его ударила, пап.
— Слышал. Левин в восторге. Говорит, весь зал замер.
Мы помолчали. Шампанское пузырилось в бокалах, часы тикали за стеной. Я смотрела на отца и собиралась с духом, потому что то, что я хотела ему сказать, было труднее, чем ударить Даниила Князева при куче свидетелей.
— Пап, я не хочу работать в компании.
Он поднял бокал, отпил и поставил обратно на стол. Подождал.
— Эти недели были... — подбирала я слова. — Я многому научилась. Рада, что смогла. Но это все, вся эта жизнь. Нападения, угрозы, мужики у закусочного стола, которые обещают убить человека, если ты не выйдешь из зала. Это твоя жизнь, пап. Не моя. Я не хочу, чтобы моя жизнь была такой.
Ждала, что он разозлится или просто замолчит тем ледяным молчанием, от которого у меня в детстве холодело в животе.
Но он посмотрел с нежностью.
— Твоя мать была такой же, — произнес он. — Я пятнадцать лет пытался затащить ее в офис. Предлагал должности, кабинет, секретаря. Она приходила один раз, садилась в кресло, смотрела на меня и говорила: «Сережа, это твое, не мое». И уходила. Каждый раз.
Я сглотнула. Мама была запретной темой, минным полем, на которое мы оба старались не заходить. А сейчас он говорил о ней спокойно, с теплой грустью в голосе, и его лицо в свете настольной лампы стало мягче и старше.
— Она говорила, что у нее хватает ума понять, где она сильная, а где нет, — продолжил он. — И притворяться, что ей интересно, было бы нечестно по отношению ко мне. Я тогда злился. А потом понял, что она была права.
— Ты не злишься?
— Я горжусь тобой, Алиса. Ты за эти недели сделала то, что другие не могут за три года. И тебе хватает ума остановиться, пока это не сломало твою жизнь. — Он допил шампанское и поставил пустой бокал рядом с моим. — Твоя мать тобой бы тоже гордилась.
Мне защипало глаза, и я моргнула, но одна слеза все-таки скатилась по щеке. Я вытерла ее тыльной стороной ладони, той самой, на которой саднили содранные костяшки.
— Пап, тебе стоит поговорить с Артемом.
Он поднял бровь.
— Он три
