недели давал мне советы. Подсказывал, помогал выкручиваться, запоминал про участки больше, чем я сама. Когда я не знала, что сказать на встрече, он шептал мне на ухо правильные цифры. Когда я выбирала не тот участок, он объяснял почему и показывал другой. Половина того, что Левин сегодня видел, это не я. Это Артем. И сделать ставку заранее тоже он мне сказал. Изучил все документы и наши права, когда я о таком даже не задумалась.
Папа смотрел на меня, и на его губах медленно проступала та самая усмешка, которую я знала с детства. Усмешка человека, который считает чужие ходы на три шага вперед.
— Вот это честность, — произнес он. — Значит, телохранитель у меня разбирается в недвижимости лучше дочери.
— Гораздо лучше. И ему это нравится.
Папа откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику. Он думал. Я видела, как за его глазами выстраиваются цепочки и просчитываются варианты, и понимала, что мне больше не нужно ничего добавлять. Ермолов-старший услышал, что нужно.
— Иди спать, Алиса, — наконец произнес он. — Утром поговорим. С тобой и с твоим Артемом.
— Он не мой, — автоматически возразила я.
Папа посмотрел на мои содранные костяшки.
— Конечно, не твой, — согласился он совершенно серьезно.
Я поцеловала его в макушку, как часто делала в шутку, и вышла из кабинета. Коридор был темным и тихим, ковер мягко пружинил под босыми ногами. Из-под моей двери пробивалась полоска света.
Артем меня ждал.
Глава 29
Я открыла дверь, и он был там.
Артем сидел в кресле у окна, вытянув ноги и запрокинув голову на спинку. Пиджак он снял и повесил на спинку стула, рукава рубашки закатал до локтей. На столике рядом стоял стакан воды, настольная лампа отбрасывала мягкий круг света на ковер. Когда я вошла, он поднял голову и улыбнулся мне так, будто ждал всю жизнь, а не полчаса. Усталое красивое лицо в теплом свете, и эта улыбка, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось в груди.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
— Как прошло? — спросил он.
— Хорошо. Лучше, чем я думала.
Он кивнул и не стал расспрашивать. Я любила его за это. За умение ждать, за умение молчать. За то, что его молчание всегда было наполненным смыслами.
Я стояла у двери в помятом платье и босиком, с содранными костяшками и потекшей тушью. Весь вечер я была Ермоловой, сейчас оставалась просто Алиса, такая уставшая, но одновременно счастливая.
— Помоги мне, — попросила я и повернулась к нему спиной.
Он встал из кресла и подошел. Я почувствовала его теплые пальцы на шее, там, где начиналась молния платья. Он нашел замок и потянул вниз. Зубчики разошлись один за другим. Прохладный воздух коснулся обнаженной спины, и я поежилась.
Его руки задержались. Пальцы лежали на моих лопатках, между расступившимися краями ткани. Я чувствовала тепло его ладоней на голой коже, слышала его глубокое дыхание за своим плечом. Мы оба замерли.
— Спасибо, — прошептала я и шагнула вперед, к гардеробной.
Платье соскользнуло с плеч и упало к ногам сияющей лужицей. Я перешагнула через него и натянула длинную мягкую футболку, которая доходила до середины бедра. Потом села за туалетный столик, сняла серьги и положила в шкатулку. Расстегнула мамин браслет и уложила рядом. Вытащила шпильки из волос, одну за другой, и освобожденные пряди рассыпались по плечам.
Артем стоял у окна и смотрел в темный сад. Он отвернулся, пока я переодевалась. Его отражение в темном стекле смотрело на мое.
Я взяла ватный диск, смочила мицеллярной водой и стерла макияж. Тональный крем, тени, стрелки, помада... Слой за слоем в зеркале проступало мое настоящее, бледное, юное лицо. Мамин поцелуйный оттенок сошел последним, оставив губы припухшими и розовыми.
— Можешь обернуться, — разрешила я.
Артем послушался. Теперь я стояла перед ним в футболке и с мокрым лицом. Ни каблуков, ни макияжа, ни серег, ни маски... Он посмотрел на меня так, будто увидел впервые. Будто все, что было до этого, лестница, зал, сверкающее платье, было красивой рамкой. А сейчас перед ним стояла картина.
— Иди сюда, — позвал он.
Я подошла. Он обнял меня и прижал к себе, уткнувшись лицом в мои волосы. Я обхватила его за талию, спрятала щеку в его рубашке, в том месте, где шея переходила в плечо. Его кожа пахла теплом и парфюмом, который он купил ради меня.
Мы стояли так, и мне казалось, что весь этот безумный вечер, вся эта неделя, все недели вели к этой минуте. К его рукам на моей спине, к его дыханию в моих волосах, к тишине комнаты, в которой тикали только часы.
— Я устала, — прошептала я ему в рубашку.
— Я знаю.
Он поднял меня на руки. Одна рука под колени, другая за спину. Я обхватила его за шею и закрыла глаза. Он опустил меня на постель, прохладное белье приняло меня, подушка пахла лавандой.
Артем натянул на меня одеяло. Его пальцы убрали прядь волос с моего лица и заправили за ухо. Я поймала его руку и прижала к своей щеке.
— Останься.
Он помолчал. Я открыла глаза. Артем сидел на краю кровати, и в его темных глазах я видела все. Желание, нежность, то самое чувство, которому он не мог дать имени в служебной комнате. А я, кажется, смогла.
— Останусь, — произнес он.
Артем разулся, снял часы, положил на тумбочку и лег рядом поверх одеяла. Я придвинулась к нему, уткнулась лбом в его плечо и закрыла глаза. Его теплая тяжелая рука легла мне на талию и осталась там.
Мне было тепло, спокойно и тихо. Впервые за эти недели ничего не болело и ничего не требовалось. Можно было просто лежать, слушать, как Артем дышит рядом, чувствовать, как его грудь поднимается и опускается под моей щекой.
Я уже засыпала, и последнее, о чем я подумала перед тем, как провалиться в сон, было то, что он рядом. Сегодня, завтра и послезавтра, как он обещал в машине. Что мне больше ничего на свете не нужно.
Его телефон зазвенел.
Короткая резкая мелодия, похожая на сигнал тревоги, которую я раньше не слышала, прервала мою дрему. Артем дернулся, его тело напряглось под моей щекой, будто кто-то нажал выключатель. Он сел на кровати и
