груди, и лишь потом на собранных волосах. Я выпрямилась и вздернула подбородок:
— Ну?
— Ну, — кивнул он.
— Это не ответ.
— А какой ответ ты хочешь на вопрос, который не вопрос?
— Нормальный! Как я выгляжу?
Артем склонил голову набок и прищурился, разглядывая меня с таким выражением, будто оценивал породистую лошадь:
— Рубашка хорошая. Брюки нормальные. Прическа... — Он пошевелил пальцами в воздухе. — Серьезная.
— Серьезная — это хорошо или плохо?
— Это серьезно. — Он открыл дверь и посторонился, пропуская меня. — Пошли, вундеркинд. Опоздаешь.
Я прошла мимо и на секунду оказалась так близко, что поймала его запах. Как на курорте утром, когда он выходил из душа, а я делала вид, что не замечаю.
— Рубашку на одну пуговицу расстегни, — посоветовал он мне в спину. — Выглядишь как на собеседование в налоговую.
— Я и чувствую себя как на собеседование в налоговую.
— Значит, настроение правильное. Поехали.
Он уже шел к машине, крутя ключи на пальце. Солнце блестело на черном кузове, а утро дышало теплом.
— Артем, — позвала я.
— М?
— Ты думаешь, я справлюсь?
Он открыл мне дверь.
— Думаю, что ты полночи гуглила кадастровую оценку и сейчас еле стоишь на ногах, — ухмыльнулся он. — Значит, тебе не все равно. Значит, справишься.
Я села в машину. Он закрыл дверь, обошел ее, забрался за руль и завел мотор.
— Откуда ты знаешь, что я гуглила?
— Стены тонкие, Алиса, я уже говорил. А ты слишком громко бормочешь в свой голосовой набор. И ругаешься еще громче, когда он тебя не понимает.
Я фыркнула и уставилась в окно.
Мы ехали через утреннюю Москву. За окном тянулись пробки и гудели машины, солнце било сквозь стекла. Обычное утро для всех вокруг и совсем необычное для меня.
Я смотрела в окно и думала, что через двадцать минут будет стеклянная башня и двадцатый этаж с людьми в костюмах. Рука будто по своей воле поднялась и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки.
Нормально. Все будет нормально.
Глава 4
Стеклянная башня уходила в небо, и солнце превращало фасад в гигантское зеркало. Я задрала голову и почувствовала, как в животе сжимается знакомый холодок. Я бывала тут раньше, забегала к папе, ждала в приемной, крутилась на кресле у секретаря. Но тогда я приезжала как дочка. Сегодня я приехала как Ермолова.
Разница оказалась огромной.
Артем припарковался у входа и заглушил мотор. Я не шевелилась.
— Планируешь жить в машине? — спросил он. — Кондиционер хороший, но обедов не подают.
— Заткнись, пожалуйста, я собираюсь с мыслями.
— Мысли не убегут, а папа ждет.
Я выдохнула, открыла дверь и вышла. Каблуки слишком громко стукнули по асфальту, отчего еще больше захотелось забраться обратно в салон, подальше от этих приветственных «фанфар». Артем обошел машину и встал чуть позади меня, будто специально обозначая свое место телохранителя.
Охранник в холле кивнул ему как знакомому. Они обменялись какими-то словами, я и не вслушивалась, потому что речь тут могла бы идти только про ту ночь после клуба, когда Артем привез меня сюда к отцу, а возвращаться в воспоминания о ней я не хотела. Последнее мое посещение этого здания вообще было на редкость позорным.
Мы вошли в зеркальный лифт с классической музыкой из скрытых динамиков и поехали на двадцатый этаж.
Когда двери наконец разъехались, и я шагнула на синий ковер.
Коридор тянулся в обе стороны. По стенам горел приглушенный свет, а двери из темного дерева поблескивали латунными табличками. Пахло кофе и старыми бумагами. Количество бумаг здесь меня вообще поражало, ведь казалось, что в наше время все должно происходить в цифровом пространстве. Кондиционер держал воздух стерильным и ровно той температуры, при которой люди в костюмах чувствуют себя комфортно. Я же чувствовала себя иначе…
Папа ждал в своем кабинете и, когда мы вошли, поднялся навстречу и коротко обнял меня. От него пахло одеколоном и утренним кофе — наверное, уже десятой чашкой за сегодня.
— Пойдем, покажу тебе все.
«Вернее — тебя всем», — подумала я.
Следующий час превратился в калейдоскоп лиц и рукопожатий. Папа водил меня по этажу и знакомил с сотрудниками. Аналитический отдел, юридический, финансовый… Они быстро начинали сливаться у меня в голове. Люди поднимались из-за столов и жали мне руку, отделываясь вежливыми приветствиями и дежурными фразами, какими всегда можно создать видимость никому не нужного диалога.
Я улыбалась в ответ и пыталась запомнить имена. По мнению отца самым важным для меня был Андрей Валерьевич — лысый аналитик в круглых очках. За ним в пищевой цепочке шла Наталья Дмитриевна, юрист в строгом костюме с обручальным кольцом на безымянном пальце. Следом молодой финансист Игорь с хитрыми глазами, чье отчество я тут же забыла, потому что уже одно его имя вызвало у меня странную аллергию на мужчин.
К третьему кабинету имена начали путаться. К пятому они смешались окончательно. К тому же, все эти люди смотрели на меня отвратительно одинаково, будто убеждаясь: папина дочка пришла поиграть во взрослую, но через неделю ей надоест и она уедет загорать.
Я видела это в их глазах и стискивала зубы.
Потом папа привел меня в кабинет, который выделил для работы. Небольшая комната с окном, выходящим на город. По соседству находилась приемная одного из папиных замов. У стены стоял стол с компьютером, а рядом с монитором уже лежали четыре толстые папки в картонных обложках. Да, очень много бумаг…
— Это информация по лотам, — пояснил отец, положив руку на верхнюю. — Участки, кадастровые данные и обременения. Разберись для начала с ними. Если что непонятно, спрашивай Андрея Валерьевича, он в теме.
— Андрей Валерьевич — это который лысый? — неуверенно поморщила я нос.
Папа с укором посмотрел на меня:
— Который аналитик. Он тридцать лет в отрасли, Алиса. Знает больше, чем весь этот этаж вместе взятый. Не обижай его.
— Я не собиралась.
— Собиралась. У тебя на лице написано, что ты его уже в дремучие деды записала.
— Только в лысые, — поправила я.
— Говорят, сейчас модно, — усмехнулся отец. — Тем не менее, советую это выражение стереть. И слушать.
Он был прав, а потому я прикусила язык. Нет, у меня и в мыслях не было обижать его аналитика, что поделать, если лучше всего
