сброшенный флаг капитуляции.
– Эй! – ахает она, чуть пошатнувшись.
Влажные волосы распадаются по плечам, обрамляя круглое лицо. Вот так, бляха. Так лучше.
Теперь её огненные волосы оттеняют румянец на бледных щеках.
– Что ты творишь?! – шипит она, выпрямляясь.
– Ещё одно правило дома, – цежу. – Ходишь так, как я скажу.
– С распущенными волосами?!
– Ты права. Скромно как-то. С распущенными волосами и голой.
Она вспыхивает. Секунда – и пылает вся. Щёки – ярко-красные. Уши – алые. Даже лоб покрылся пятнами.
Румянец сползает по шее, вниз. Медленно. Красная дорожка к ключицам, дальше к груди. Туда, где сарафан едва держится на тонких бретельках.
Интересно, насколько сильно она сейчас пылает? До сосков доходят эти багряные пятна?
Меня перекрывает. Жажда. Хищная, тянущая, чёртова похоть, которую она сама и разбудила.
– Нет! – цедит она, дрожа. – Я как раз другое предложить хотела! Чтобы ты одетым ходил! И не размахивал тут своей… Своей штучкой!
– Штучкой? – усмехаюсь. – Вроде размеры ты уже оценила.
– Ну… Штуковиной. Штуковищем! Штучищем! Не знаю, сам выбери прозвище для твоего… Этого!
– Ладно, пташка. Давай так: я хожу одетым, ты – раздетой. Справедливо. Вроде заебись план?
Глава 29.1
Она вскидывается, глаза расширяются, как у совы под амфетамином. Губы приоткрываются – и тишина. Даже слов нет.
Пташка пыхтит. Что-то себе под нос бурчит, шевелит губами, а сама омлет по тарелкам раскладывает с таким видом, будто сейчас соль мне туда мстительно всыпет.
Каждый раз бросает на меня взгляды – недовольные, колючие, но слабые.
Беру вилку. Медленно. Пробую. И зависаю. Пиздец. А даже ничего так.
Нет, ну не ресторан, конечно, но омлет – мягкий, нежный, сыр тянется, помидоры внутри чуть тёплые, а не разваренные.
Вкусно. Реально вкусно. Как домашняя еда после драк и ада. Простая, но охуенная.
– Ну как? – спрашивает, поглядывая на меня с осторожным ожиданием. – Нормально?
Ждёт, блядь. Вся сжалась, будто от оценки жизнь зависит. Я киваю.
– Заебись, – хвалю. – Точно заберу тебя в тюрягу. Будешь мне нормальную хавку готовить.
– А разве там плохо готовят?
– Терпимо. Но это не то. У тебя, оказывается, есть способность хоть к чему-то.
– Эй! Я и перевожу нормально! Между прочим, Демид Макарович оценил мои умения как помощницы!
– Самойлов?
От его у меня внутри всё херачит. В одну секунду омлет превращается в картон. Рот пересыхает. Вкус – злой, металлический.
Этот уёбок всё ещё трётся возле пташки?
В груди уже пульсирует. Не просто раздражение – злость. Жгучая. Прямая. Плотная, как цемент.
Разрывает терпение на шматки, обжигая самое нутро. Выкручивает злость на максимум.
Сука. Я ему чётко сказал, чтобы держался от моей девки подальше. Пусть себе свою чумную найдёт.
Не послушал? Отлично. Значит, блядь, по-другому ему мысль донесу.
– Ты дальше с ним общаешься? – цежу.
Давай, пташка. Продолжай. Дай мне повод заодно разобраться, с кем ты ещё «умения» свои демонстрировала.
– Он пока не звонил, – она качает головой. – Но оценил, я уверена! И похвалил! Так что я могу быть помощницей.
– Твой максимум — помогать мне со стояком, – бросаю.
– Ты… Ужасный. Отвратительный. Обесценивающий!
Она вскакивает. Стул отъезжает назад со скрипом. Пташка стоит – маленькая, растрёпанная, с трясущимися плечами.
Губа подрагивает. Глаза блестят. Ещё секунда – и слёзы хлынут.
Пальцы судорожно сжимаются. Смотрит на меня, как на чудовище. И от этого внутри щёлкает.
Блядь. Вот поэтому я с бабами в долгую и не иду. Потому что потом вот это – сопли, губы, слёзы.
И тягущее ощущение внутри, что ты хуйню натворил.
– Сядь, – чеканю.
– Не сяду, – мотает головой, всхлипывает. – Я…
– Сядь, пташка. Согласен, хуёво фразу сформулировал. Перегнул.
Она смотрит. Молча. Губы дрожат. Нижняя уже чуть поджата, но всё равно подрагтвает.
У пташки заебись способность. Один взгляд – и я себя ебанатом чувствую.
Блядь. Выдыхаю. Медленно. Глубоко. Потому что знаю – одно неверное слово сейчас, и у неё начнётся истерика.
А я не умею в такие разговоры. Меня с них тошнит. Всегда тошнило.
– Извиняюсь, – выдавливаю. – Это была хуёвая ремарка. Не сомневаюсь, что ты дохера в чём ещё талантливая.
Она моргает. Смотрит, будто не верит, что это прозвучало.
– Это очень неприятно, Самир, – шепчет тихо.
– И я не из приятных людей, пташка. Давай так. Скажи, чё тебе надо – я это организую. В качестве извинений.
Всё просто. Деньги, вещи, помощь – не вопрос. Сделаю. Откуплюсь. Закрою. Забыли.
Так всегда проще. Без соплей. Без душевных разговоров. Без вины, которую потом неделю носишь.
Всё в этом мире можно решить. Или купить. Или убрать.
И мне не надо разбирать чужую боль, если могу просто перекрыть её какой-то подачкой.
Пташка кривит губы, смотрит на меня недовольно. Пыхтит тише, будто собирает слова на ответ.
Уже готовлюсь к тому, что сейчас в отказ пойдёт. Притворится, что ей ничего не надо.
Мол, выше моих подачек и вообще не об этом.
Я ж знаю эту породу. Привыкли лапками своими выскальзывать, глазки строить, а как к делу – так сразу в слёзы и «я ж не такая».
– О, – пташка приоткрывает губы, голос тихий, но ровный. – Хорошо. Договорились.
И у меня внутри будто замыкание происходит. В мозгу коротит.
Чего, блядь?
Я на неё смотрю и не верю. Я ж уже заготовил целую тираду, чтобы уведить.
Практически как сейчас будет ломаться, как надо переехать, дожать, додавить… А она удивила.
В очередной раз весь план сломала.
– Я даже знаю, что хочу, – она прищуривается, и уголок губ чуть дёргается. – И ты это выполнишь, раз пообещал.
Глава 30
– Хуйню ты загадала, – недовольно бурчит Барс. – Лучше бы шмотки или бряскальца попросила.
Я не могу сдержать улыбку. Она просачивается сквозь кожу, поднимается откуда-то из грудной клетки, тёплая, дерзкая, настоящая.
Господи, он такой… Ну такой нахмуренный, до нелепого злой.
Щёки вспыхивают, я тут же прикусываю губу, отворачиваюсь, пряча эту глупую, идиотски-радостную гримасу.
Поворачиваюсь обратно к кофемашине, нажимаю кнопки. Моторчик гудит, и по капле, по одной, коричневая жидкость стекает в кружку.
Густой аромат свежего кофе тут же заполняет комнату, будто обволакивает, касается кожи.
Я не понимаю, почему мне
