— Это маленький мальчик, совсем одинокий. Его отца я похороню, — он указал на тело Натана. — А ты должна вернуться в мир людей, найти этого детёныша и присматривать за ним.
— Как? Это неосуществимо! — закричала Каа, и янтарный с Катериной подошли послушать ссору. — Люди ненавидят меня за уродство! Надо мной всю жизнь будут издеваться!
Она сама себе отвесила пощёчину. За то, что потеряла Белого и стаю, за то, что отличало её от всех людей.
— Это меньшая из твоих проблем, — фыркнул Бодхисаттва и подошёл вплотную. — Дай-ка сюда морду-у. Открой рот…
Он сунул не самые чистые перепончатые пальцы ей в рот и принялся мять щеку как заправский мануальный терапевт, испуская короткие, очень тёплые волны и ощутимо царапая когтями. Каа перестала всхлипывать и терпела, как визит к стоматологу в далёком детстве. Было больно, он довольно сильно давил.
— Давайте, родные, — приговаривал шаман, — сделайте правильно…
— Правильно — это главное, — произнёс за её спиной янтарный, и Каа скосила заплаканные глаза в сторону голоса.
— Ну-у вот, пожалуйста, — наконец произнёс Крошик довольным тоном. — Тонаком замажешь — и вперёд, в социу-ум… Ваши му-удрецы скоро вновь просверлят дыры в скорлу-упе.
— Младшая, твоё лицо! — воскликнула Катерина.
Каа ощупала щеку — пальцы коснулись гладкой кожи. Что-то щекотало язык и десну, будто шаман забыл внутри её рта комок ваты. Каа сплюнула кровавые слюни — ничего не изменилось. Сунула палец в рот. Серебряная шерсть росла теперь не наружу, а внутрь. Пятно никуда не делось, но согласилось «хорошо спрятаться», и на том спасибо.
— Твои Хранители слу-ушали камлание, теперь им бу-удет проще поддерживать исконный профиль носителя. Ты нау-учишься самоконтролю. Ты посту-упишь в у-учебное заведение для педагогов…
— Вот ещё!
— Тогда иди работать в интернат у-уборщицей, — отрезал Крошик. — Он!
Шаман ткнул пальцем в бледно-жёлтого покойника с застывшими уже руками и безобразно открытым ртом.
— Отдал жизнь за то, чтобы ты вернулась к матери с её му-ужем и сестре. Чтобы наши мировые яйца могли су-уществовать дальше. Нафаня даже выносил в себе мой прекрасный дом, разру-ушенный Стражем. И он достоин того, чтоб его детёныш полу-учил лу-учшее.
Каа поняла, что сделает всё, чего шаман хочет, просто чтобы он заткнулся. Ей было смертельно стыдно от того, что янтарный с Катериной слушают, как Крошик её нравоучает.
— Ладно, хватит, всё! — сказала она.
— Не всё. Ты приведешь его сюда, когда придёт время.
— А когда оно придёт?
— Сама поймёшь. Ну-у, не реви. Идите, я всех обниму-у.
И Бодхисаттва в самом деле обнял каждого. От него пахнуло такими тёплыми, позитивными волнами, что Каа совсем успокоилась.
— Что ты будешь делать дальше? — спросила Катерина.
— Дом растить. Натана хоронить. Я здесь остану-усь, — он кивнул на озеро. — В общине шаманка у-ушла к Первотворцам, а дел невпроворот: птиц приманить, воду-у зарыбить, у-улиток завести, водоросль посеять, чтоб не вышли из спячки — да в голодовку. Камлать и камлать. Потом вздремну на пару лу-ун, а то у-ужасно у-утомился.
Он сел на задницу и задумчиво уставился в блестящую на солнце воду. Потом печально воззрился на Катерину и вздохнул.
— Жениться, что ли? — с тоской спросил он, словно сам у себя. — Яйцо выносить. Шамана общине оставить. А то совсем очеловечился с вами всеми, тьфу-у. Только кажется мне, что никого краше тебя, красавица, сколько проживу — не встречу-у…
Янтарный вернулся в свой изувеченный экскаватор и снова «сросся» с ним. Пока он переворачивал и трансформировал машину, женщины смотрели, как Крошик камлает, и как на глазах растёт цефалот, поглощающий Натана. Моллюск высасывал его соки, словно баночку колы. Вскоре вместо тела учителя лежали одни сухие кости, будто над ним поработал муравейник. Шаман стал по одной помещать их в сосало. Никто ему не помогал, ибо в поедании учителя им же самим чудилось нечто кощунственное. Напоследок шаман взял в лапу череп и ненадолго завис в позе Гамлета. Затем медленно, с видимым уважением положил его в сосало — и не осталось вообще ничего. Зато цефалот раздулся как бочка и начал подбираться, медленно вытаскивая из скалы корни.
Все ещё раз обнялись и окончательно простились. Бодхисаттва залез в свой новообретенный дом, пока ещё однокомнатный и тесный, и тот крепко захлопнул створки над его головой. Отталкиваясь корнями, моллюск пополз к озеру. Бочком, бочком подобрался к краешку скалы, на секунду завис над блестящей янтарными бликами гладью, затем рухнул вниз, громко булькнул и поплыл. Чуть покачался на собою же поднятых волнах и ушёл в глубину, подобно батискафу.
— Дамы, прошу на борт, — позвал янтарный.
Каа оглянулась — у экскаватора появился сверкающий чистейшим янтарём лодочный поддон, а сам Володик снова был представлен в кабине ровно половиной — вторая расползлась патокой и застыла алмазом.
До берега они доплыли с приличной, как у моторной лодки скоростью. Там машина выпустила плазменные лапы, и как огромный богомол вскарабкалась на свежеобразованное плато.
— У меня тоже проблема, — вдруг сказал янтарный половиной рта и Каа вытаращилась на него, по-прежнему опасаясь самого Стража и его проблем.
— Вот досижу я срок, и что? — спросил Полпорядка, словно женщины могли ответить. — Куда мне идти такому? Чем заниматься? Правильно будет — остаться здесь, не нести Порядок в старый мир, самому не ходить и причастников не пускать, но что-то подсказывает, что правильно как раз — вернуться к ним с Порядком. Это я уже к экспансии тяготею, или ещё переживаю людские флешбеки?
— Не знаю, чел, — Катерина пожала плечами. — Сам решай, ты ж теперь Страж.
— Вертухай, — янтарный сквозь зубы сплюнул комочек плазмы, тот немедленно всосался в приборную панель. — Только весь контингент отсидит, откинется, останемся я да причастники без всякого дела, не пришей кобыле хвост…
Ехали молча, с благоговейным ужасом взирая на остатки мёртвой субстанции под колесами и вокруг. Местами она возвышалась медовой прозрачности холмами, местами — искрящимися на солнце волнами с вкраплениями тлена. Прилетел стервятник, опасливо коснулся блестящей поверхности в проекции трупа огромного одноглазого рогача, застывшего в янтарном монолите, и снова взмыл в воздух. Ветер уже принёс из живого леса палые листья и теперь катил их, да сухую хвою — первые из соринок, которые однажды погребут под собой расколотое на куски янтарное плато.
Вдали появились очертания зоны — свежевыкрашенные
