Ведь добыча сладка тогда, когда за неё борются… верно?
Я смеюсь. Настояще, с низким хрипом в голосе.
— Значит, игра?
— Именно, — отвечает она и скрещивает руки на груди, как будто ставит между нами стену. — Но предупреждаю: я играю жёстко.
— Прекрасно, — усмехаюсь. — Тогда сыграем в шахматы. Но не в обычные.
— В шахматы? — Она подаётся вперёд, глаза сверкают. — Что ты задумал, Уинтерс?
— Проигрываешь фигуру — снимаешь вещь. — Я говорю спокойно, деловым тоном, будто оглашаю правила сделки. — Играем на раздевание. Каждая потеря — шаг к поражению. Или к победе.
Её смех — мягкий, как шелк, и в нём сквозит провокация.
— Значит, ты хочешь рискнуть, мистер Уинтерс?
— Я не против проиграть пару пешек, если это приведёт к нужному финалу.
Она прищуривается, потом медленно наклоняется ко мне.
Её голос становится ниже, почти шёпотом — Тогда готовься. Я не стану тебе поддаваться.
— Возможно, — отвечаю, глядя прямо в её глаза, — мне придётся сделать ход, после которого ты сама захочешь сдаться.
Она улыбается — медленно, с вызовом.
И в этот момент я понимаю: между нами нет ни победителей, ни проигравших. Есть игра, где ставки слишком высоки, чтобы отступать.
Колёса джета мягко касаются взлётной полосы, и в груди будто что-то щёлкает. Нью-Йорк встречает нас неоновой серостью и промозглым ветром — типичный утренний город, где даже воздух пахнет деловыми костюмами и срочными встречами.
Я смотрю в иллюминатор, как капли дождя бегут по стеклу, и чувствую, как внутри возвращается то старое, неприятное чувство — будто меня снова затягивает в игру, из которой я когда-то выбрался с трудом.
Люк открывается, и навстречу сразу бросается гул. Внизу уже ждёт делегация — представители фармацевтического гиганта“Helix International”(«Хеликс Интернэшнл»), которых мы будем защищать в суде. Трое мужчин в строгих костюмах, женщина в очках с золотой оправой, и парочка помощников с папками и телефонами. Всё чинно, сухо, корпоративно.
И всё равно, от их напряжённых лиц веет тревогой — как от людей, чья репутация трещит по швам.
Я спускаюсь по трапу первым, Тесса идёт следом — спокойная, собранная, с той самой лёгкой улыбкой, которая одним видом способна растопить мой лёд.
— Мистер Уинтерс, — протягивает руку старший представитель компании, мистер Кларк. — Благодарим, что нашли время лично возглавить защиту. — Это не альтруизм, — отвечаю сухо. — Это профессиональный интерес.
Он нервно усмехается. Все вокруг мгновенно замирают в почтительной паузе, когда Тесса подходит ближе — на ней деловой костюм глубокого изумрудного цвета, и даже мужчины, привыкшие к акульим переговорам, на секунду теряют ход мысли.
В машине до конференц-центра Кларк в общих чертах излагает стратегию: три иска, обвинения в манипуляции исследованиями, подкуп экспертов, подрыв репутации. Всё серьёзно. Но я слушаю его вполуха — город за окном шумит, пульсирует, живёт, и я чувствую, как каждый его звук пробуждает во мне прошлое.
Конференц-зал ослепляет светом.
Сотни камер, журналисты, вспышки — каждый взгляд цепляется за меня, будто за трофей. Я не появлялся на публике почти два года, и теперь ощущаю на себе этот голодный интерес прессы. Всё, что я когда-то умел игнорировать, сегодня возвращается с утроенной силой.
Я направляюсь к подиуму, и колёса кресла катятся по ковровому покрытию с едва слышным звуком. Зал словно замирает. Люди всегда реагируют одинаково — лёгкое замешательство, мгновенный взгляд вниз, и потом натянутая вежливость. Я привык к этому. Привык к тому, как мир пытается делать вид, будто ничего не замечает.
Я вижу, как кто-то из журналистов исподтишка фотографирует мои руки на колёсах. Холодная волна проходит внутри, но лицо остаётся каменным.
Тесса идёт рядом, чуть позади, её шаги лёгкие и уверенные. Когда мы приближаемся к сцене, она наклоняется, и её пальцы едва касаются моей руки — почти невесомо, но я чувствую это до дрожи.
Этот короткий жест — как спасательный круг. Она чувствует мой внутренний зажим. И своим присутствием будто даёт понять: ты не один. Не демонстративно. Не из жалости. Просто тихая, уверенная поддержка.
Я поднимаю взгляд — и встречаю десятки объективов.
Камеры уже нацелены на нас. Каждая вспышка — как выстрел.
Но я не отвожу глаз.
Пусть смотрят. Пусть видят не инвалида, а человека, который пережил больше, чем они способны понять.
На сцене — логотип компании, микрофоны, пресс-листы, и ощущение, что воздух стал на градус плотнее.
Я говорю уверенно, голос поставлен — Наша команда готова отстаивать интересы “Helix International”. Вся информация, представленная оппонентами, искажена и не имеет юридической силы. Мы действуем строго в рамках закона.
Журналисты терпеливо ждут, пока я закончу, а потом начинается то, чего я ожидал, но всё равно ненавижу — вопросы.
Камеры приближаются. Вспышки бьют в глаза.
— Мистер Уинтерс, — первая журналистка с микрофоном “CNN”, — вы вновь в Нью-Йорке. Это значит, что вы вернулись к публичной жизни после... вашего расставания с Изабеллой Харпер?
Я чувствую, как челюсть напрягается. Секунда — и мир вокруг будто сужается.
— Я здесь по делу, мисс. — мой голос холоден, как лёд. — Личная жизнь не обсуждается на профессиональных площадках.
— Но правда ли, что вы поддерживаете с ней отношения? — не унимается другая, с табличкой “New York Times”.
— Правда ли, что именно она настояла, чтобы вы покинули Лондон?
Кулаки сами сжимаются на коленях.
С каждым вопросом во мне растёт раздражение — не от того, что они спрашивают, а от того, что я чувствую себя снова загнанным. Как в тот день, когда всё рухнуло.
Тесса наклоняется чуть ближе и тихо, почти шёпотом говорит:
— Не трать нервы на мёртвое прошлое, Алекс. Пусть питаются крошками.
Я перевожу взгляд на неё. В её глазах — сталь и тепло одновременно.
Одним этим взглядом она возвращает мне контроль.
Я выпрямляюсь, наклоняюсь к микрофону и произношу спокойно, отчётливо:
— С Изабеллой Харпер нас связывает только прошлое. У меня нет привычки жить оглядкой назад. Если для кого-то это новость — запишите. Тесса сидит рядом, расстояние между нами меньше метра, её присутствие я чувствую даже не глазами — спиной, кожей, всем телом. Она не вмешивается, не пытается прикрыть меня. Она просто рядом. И это даёт мне ту самую уверенность, которую не купить ни за какие деньги.
Журналисты что-то бурно обсуждают, камеры вспыхивают, но я уже не слушаю.
Тесса кладёт ладонь на моё запястье под столом — не демонстративно, а тихо, как умеет только она. Я отвечаю тем же, легким нажатием пальцев.
И впервые за долгое время чувствую, что дышу свободно.
Не потому что забыл прошлое. А потому что рядом —
