Глава 10
Глава десятая
Государя, разумеется, во всех случаях сопровождали дворцовая охрана и казаки, но он на них особо не надеялся, говорил, что, если кто-то твердо решит его взорвать, то непременно это сделает. Всех бомбистов-террористов, к сожалению, не переловишь, схватишь одних — на их месте тут же появляются другие. Как головы у легендарной Лернейской гидры! Срубишь одну — у нее вырастают две новые…
И всегда найдется какой-нибудь сумасшедший или революционер-фанатик (что, впрочем, фактически одно и то же), желающий стать мучеником, отдавшим свою жизнь за дело свободы и демократии в России. Убить царя — это же, можно сказать, наше любимое национальное развлечение, этим занимаются в России уже как минимум последние сто лет… Традиция, можно сказать, овеянная временем! Будь она неладна.
Сколько было уже этих самых анархистов, социалистов и просто ненормальных, кто покушался на него! Всех и не перечислить. И бомбы в него кидали, и стреляли, и чего только не делали! Что ж ему теперь, все время дома сидеть и трястись от страха? Нет уж, господа хорошие, не дождетесь! Он никогда никого не боялся и от опасностей не бегал, а потому прятаться не собирается. Живем, как говорится, один раз, и последний, и надо насладиться этим по полной.
Нет, прятаться от кого-то государь не собирался, но и рисковать понапрасну он тоже не хотел — прекрасно понимал, что его гибель может иметь весьма негативные последствия для страны. Наследник Николай еще слишком молод (тридцать два года), ему еще долго учиться, расти и готовиться, чтобы стать настоящим императором и управлять огромной, сложной державой. И перекладывать сейчас на его плечи такой неподъемно-тяжелый груз, как Российская империя, — это будет неправильно и несправедливо. Да и просто опасно… Пусть еще, как говорится, подрастет и окрепнет, войдет в настоящую силу, и вот тогда…
Да и ему самому на тот свет тоже еще слишком рано — в пятьдесят четыре года всего, есть еще, что называется, порох в пороховнице: и любовь к жизни (и к женщинам, само собой), и желание послужить своей родине, да и просто интересно узнать, что там дальше в мире будет. Поэтому в поездках по городу Михаил Михайлович очень полагался на особую защиту — броню своего автомобиля.
Со всех сторон его шикарный черный «роллс-ройс» был закрыт особыми стальными листами, которые, как ему сказали, могли выдержать попадание даже небольшого артиллерийского снаряда. Тонкие, но очень прочные пластины были искусно вделаны в борта и двери машины, защищали салон спереди, сзади, сверху и снизу. А под пассажирским диваном находилась еще дополнительная броневая плита — на тот случай, если террористам удастся взорвать мощную мину прямо под автомобилем. Стекла в окнах тоже были непростые — увеличенной толщины, их не могла пробить ни пистолетная, ни винтовочная пуля. И Михаил Михайлович очень надеялся, что эта броня его, в случае чего, спасет.
Но еще больше он полагался на свой фатум: гадалка-цыганка в далекой юности предсказала ему, что умрет в семьдесят лет и в своей постели, значит, можно пока было жить спокойно и не бояться пули или бомбы заговорщиков. До объявленного срока (а император свято верил во все гадания и предсказания) оставалось еще целых пятнадцать лет, достаточно времени, чтобы завершить то, что он решил осуществить, а потом передать Российскую империю сыну Николаю. Причем в очень хорошем состоянии — значительно лучшим, чем она досталась ему от отца, Михаила Второго.
Тогда Российская держава только-только начала приходить в себя после Германской и Гражданских войн, едва держалась на ногах, а теперь она стоит на них уже достаточно прочно, причем сразу на обеих — на армии и флоте. Ну, и на других надежных подпорках: экономика, слава богу, улучшается (хоть и медленно); ситуация в стране стабильная, больше никто бунтов не устраивает (кроме отдельных кавказских племен и вечно недовольных прибалтов), промышленность и сельское хозяйство растут, торговля, в том числе и с зарубежными государствами, увеличивается день ото дня…
Еще немного — и Российская империя вернет себе прежние величие и могущество, заставит вновь уважать себя и считаться со своими интересами. А для этого нужно еще совсем немного, буквально еще чуть-чуть — укрепить ее настолько, чтобы больше ни у кого не возникало даже самой мысли угрожать ей (не то, что нападать!). Чтобы все знали, что это кончится очень плохо. И прежде всего — показать это проклятым самураям, которые в последнее время совсем обнаглели и, как тараканы, лезут к нам из своей Маньчжурии и Китая…
…Кстати, о Маньчжурии: надо бы поговорить с Митей о принцессе Джу, чтобы до его отъезда официально объявить их женихом и невестой. Путь тогда все ломают голову (особенно — в Европе), что бы это могло значить, и какие новые политические расклады теперь образуются на Дальнем востоке… На Западе все давно уже решили, что Маньчжурия — это законная вотчина Японии (как и Корея), по сути, отдали ее на откуп самураям, но здесь неожиданно вмешаемся мы и все переиначим. И пойдет тогда потеха! Ну, а мы, надеюсь, будем теми, кто смеется всегда последним.
Михаил Михайлович приветливо кивнул Диме и махнул рукой на маленький столик, всего на две персоны, сервированный для чаепития. Мол, садись и чувствуй себя совершенно свободно. Этим он подчеркивал, что разговор будет частный, доверительный, только между ними двоими.
Что ж, прекрасно, лишние уши нам не нужны… Дима подошел к столику, опустился в мягкое кресло, сам налил себе в чашку крепкую черную заварку, добавил из самовара кипяток и взял из вазочки пряник — всем своим видом показал, что готов к беседе. Михаил Михайлович тянуть не стал, сразу перешел к делу:
— Митя, ты знаешь, что я был против того, чтобы ты вот так, не побыв дома и двух недель, возвращался в армию. Я считаю, что тебе еще рано. Мне докладывали, что у тебя по-прежнему серьезные проблемы с памятью — не узнаешь родных и друзей, причем даже самых близких, с кем прежде учился в гимназии и военном училище, с кем вместе служил, иногда довольно странно себе ведешь…
Дима сделал скорбное лицо и кивнул: все верно, с амнезией у него пока всё по-старому, без изменений. И тут уж ничего не поделаешь — врачи говорят, что она со временем пройдет, даже следа не останется, но не так быстро, как хотелось бы. Так что ему остается только ждать, надеяться и верить…
На самом
