раз пообщавшись с Джу, заметно потеплел к ней. Он понял, что это не только очень умная и прекрасно воспитанная девушка, но и (что особенно важно), человек, по-настоящему решивший связать свою жизнь и судьбу с Россией. И желающий сделать отношения между двумя империями более тесными и дружескими.
А то, что при этом она сама станет женой русского царевича, а затем, весьма вероятно, и супругой нового маньчжурского императора (когда Дмитрий Романов взойдет на престол Маньчжоу-го), так это только ей в большой плюс. За каждым успешным мужчиной, как известно, всегда стоит амбициозная женщина. Это старая и неоднократно подтвержденная самой жизнью истина, и любой правитель ее знает.
Поэтому в конечном итоге, Михаил Михайлович дал свое согласие на брак саны с Джу, оставалось только объявить об этом официально. Но когда это лучше сделать — сейчас, до его отъезда в армию, или же потом, когда он уже вернется? Этот вопрос государь и хотел обсудить с младшим царевичем.
Дима вошел в кабинет Михаила Михайловича и огляделся: для него здесь все было внове. Это Митя Романов не раз и даже не два бывал в нем, но он — впервые. Сравнительно небольшая квадратная комната с массивным двухтумбовым письменным столом у высокого, узкого окна; темные дубовые шкафы вдоль стен — личная библиотека государя, только самые любимые писатели (в основном — русские), между ними — галерея семейных портретов.
С правой стороны — родители самого государя: отец, Михаил Михайлович Романов (Миш-Миш, Михаил Второй, внук Николая Первого) и его мать, Софья Николаевна (дочь принца Николая Нассауского, родная внучка Пушкина). С левой стороны — любимая супруга Екатерина Александровна (урожденная Шереметева) и дети, все пятеро, в том числе и сам Митя (в раннем подростковом возрасте). А еще по стенам — многочисленные гравюры и картины с лошадьми. Император обожал породистых скакунов (сам в прошлом — генерал от кавалерии) и коллекционировал их изображения.
Сбоку от стола — несколько мягких, глубоких кресел и высокая подставка для трубок. Михаил Михайлович предпочитал трубочный табак, главным образом, с Явы и Цейлона. Всё в его кабинете было очень скромно и камерно: государь не любил больших, парадных комнат, жил и работал в маленьких, более уютных.
На темно-зеленом сукне широкого письменного стола стоял весьма внушительных размеров бронзовый чернильный прибор — величественный двуглавый императорский орел с распахнутыми крыльями сжимал в когтистых лапах щит и меч. Это был подарок от уральских промышленников на пятидесятилетие Михаила Михайловича — символ славы и могущества как его самого, так и его огромной державы. Рядом с орлом — настольная лампа под зеленым абажуром и два телефонных аппарата, для внутренней и внешней связи, а также многочисленные папки с документами.
Михаил Михайлович работал у себя в кабинете по утрам, сразу после завтрака: просматривал доклады, подписывал распоряжения и приказы, делал для себя какие-то выписки и заметки. Ему обычно помогал кто-то из камер-секретарей (они дежурили по очереди) — подавал и принимал бумаги, отвечал на вопросы, связывался, если нужно, по телефону с тем или иным чиновником в министерстве или ведомстве, получал справки и сообщал государю.
Да, Михаил Михайлович, согласно новой российской Конституции, не правил, не руководил, не вмешивался в работу правительства или деятельность Генерального штаба (или еще иных министерств и ведомств), но всегда внимательно и за всем следил и давал указания и распоряжения, которые непременно учитывались. Его авторитет в стране был огромен, и игнорировать его мнение никто из чиновников (даже самых высоких) не решался. По закону император имел право накладывать «вето» на любые законопроекты, рассматриваемые в Государственной Думе, и охотно этим пользовался, если они казались ему неуместными, преждевременными или недостаточно подготовленными, Он отравить их на доработку, и тогда эти бумаги шли по второму, третьему и т.д. кругу.
То же самое касалось и правительственных директив — Михаил Михайлович их непременно сам читал и визировал. Если вдруг не был с чем-то согласен — связывался с председателем кабинета министров Николаем Васильевичем Львовом-Беловым и спорил с ним до тех пор, пока не приходили к единому мнению (что могло продолжаться довольно долго). А с военным министром Милютиным и генерал-адмиралом Покровским он вообще виделся чуть ли не каждый день — втроем обсуждали состояние армии и военно-морского флота России и решали все насущны вопросы.
Михаил Михайлович также лично просматривал и подписывал все наградные листы, касающиеся членов императорской фамилии. И бдительно следил за тем, чтобы каждый орден, полученный его близкими (тем более — сыновьями), был честно ими заслужен: узнавал подробности, требовал соответствующих документов и подтверждений, чтобы никто не посмел обвинить его в том, что он потакает своим родным.
И как бы много ни было на столе срочных и важных бумаг, но ровно в двенадцать часов Михаил Михайлович объявлял перерыв и шел проветриться — в любую погоду не менее часа гулял по дворцовому саду, расположенному сразу за Аничковым, Часто при этом его сопровождал кто-то из видных политиков, членов правительства или депутатов Государственной Думы — многие сложные вопросы, в том числе экономические и политические, он решал непосредственно во время этих прогулок, как говорится, на ногах (даже понятие такое появилось — «садовая дипломатия»).
Государь говорил, что от этого происходит двойная польза: для него самого — хороший ежедневный моцион (что в его годы чрезвычайно полезно, да и просто нужно для здоровья), а для высокопоставленных посетителей (иностранных дипломатов, членов Госсовета и прочих важных визитеров), — экономия времени, не надо лишний час сидеть и ждать в приемной. Затем следовал ранний обед (обычно в Малой столовой), а после этого — снова кабинет и работа.
В пять часов пополудни — вечерний чай (на него тоже кто-нибудь приглашался, но уже из числа старых друзей и приятелей), затем — еще немного усилий на разбор самых неотложных бумаг и планирование работы на завтра, и на этом — всё. В восемь вечера Михаил Михайлович ужинал, а потом отправлялся куда-либо отдохнуть и развлечься: или на премьеру в Екатерининский театр, или на балет в Александрийку, или же, если стояла хорошая погода и имелось соответствующее настроение, просто кататься по любимому Петербургу.
Он сидел на заднем сиденье своего шикарного «роллс-ройса» (подарок из Англии от Виндзоров — Георг Шестой пытался его задобрить и как-то наладить отношения), смотрел в окно на давно знакомые, родные и любимые городские пейзажи и, как говорится, ни о чем не думал, просто отдыхал душой и телом. Имеет император Всероссийский право хоть немного побыть обычным обывателем?
