лицо, а не в пространство.
Была у нас и обезьянка-верветка. Были лебеди. У чёрного лебедя красный клюв, сигнальный. Когда вечером ты мимо уличных вольеров идёшь, он промелькнёт. А у лебедя-кликуна клюв лимонный (мой любимый!). Любовь у меня к кликунам невероятная! И именно за лимонный этот клюв, искрящийся на сверкающем снегу, мерцающий под луной или сливающийся с жёлтым ворохом листьев.
И патагонские зайцы у нас были. По-другому они зовутся мары. Это зайцы с длиннющими усами, так приятно щекочущими щёку, когда зайца на руки берёшь.
Был Уголёк – это вьетнамская чёрная свинья. Глаза Уголька были спрятаны под кустистыми бровями, щетина его напоминала плавник. Когда зимою гулял, горячее дыхание из него вырывалось, как из топки. Снег падал на него, как на горячие угли, а не защищённый мехом бок смотрелся как бочок у испёкшейся картошки.
Свиные девчонки, тоже все чёрные, то есть той же породы, тоже были в теле. Они переваливались во время прогулок с боку на бок. По дорожкам зоопарка бродили надменные гранд-дамы на подворачивающихся из-за тяжести ножках-каблуках.
Августина была ещё у нас, носуха. Весною она буравила носом в снегу дырки, она докапывалась до самой земли и проверяла: не началось ли весеннее пробуждение, оттаивание? не участилось ли у земли к весне дыхание?
Сосредоточенные стояли у нас по своим вольерам цапли. У дикобразов светились иголки в темноте.
И нам часто приносили ежат с не сформировавшимися ещё и поэтому белыми иголками, податливыми под щупающим пальцем. И мы выкармливали ежат из шприца, из поршня шприца. А иногда вместо соски была у нас пипетка.
Была у нас в зоопарке волчица, звали Ирма. А у Ирмы в подругах овчарка наша, Спарта. Волчица обожала Спарту и на прогулках искала всегда её. И я называла их игры – ну, какой-то дуэлью челюстей, когда Ирма, молодой и неопытный волчонок, атаковала терпеливую опытную Спарту и та умело отбивалась. Только в играх можно было увидеть такого дурашливого волка, переполненного вдохновением игры, с этим клацаньем обнажённых челюстей. Но никогда эта их такая игра не подступала партнёру близко к горлу! Наоборот, овчарка всегда была первой готова учуять опасность, защитить, пока Ирма, безмятежный тогда ещё волчонок-подросток, веселилась.
И овчарка меня всегда выручала на прогулках, когда Ирма, а я её иногда отпускала с поводка, от меня по оврагам вмиг умчится. А куда – я не вижу, не пойму. И только Спарта, она всегда Ирму чувствовала, знала. Овчарка оставалась со мной. Ну и я была спокойна. «Спарта, а Ирма уже скоро придёт?» И уши овчарки, почувствовав приближение любимой волчицы, шевелились.
Ирма признательно целовала всегда Спарту. Спарта приподнимала немножечко свою верхнюю губу, но не брезгливо, а так, как у псовых это принято, и Ирмушка целовала её в десны.
И ещё с нами жил ротвейлер Джерик. Ни на кого он никогда из случайных прохожих не кидался, никого он из незнакомых ему собак никогда на прогулках не кусал. Но у него была одна страсть, для такой крупногабаритной собаки удивительная: он нежно, он просто до самозабвения любил белок. Белки скидывали на него шелуху от чёрных семечек. Они скидывали на него всю скорлупу от орехов. Он был счастлив! И отвлечь от этого беличьего вольера его было ни за какие коврижки невозможно.
Вспоминаю и вспоминаю зоопарк! Ну а как не вспоминать! Как еноты перебирали листву. Как цапли в воду ноги опускали весной, проверяя температуру воды (нога как градусник).
Я вспоминаю: фазан золотой – Аменхотеп, оперение как у древнеегипетского воина. И пятнышко румян на щеке. И эта поднятая удивлённо, а чаще всего просто надменно, бровь фазана. Собираешь бруснику и чернику – ладонь окрасится в цвет пера фазана. Натираешь морковку, и тот же след – фазаний.
Потом павлины, павлины и павлины! И павлинами все восхищены. А ты всё ходишь за ними, убираешь. Отодвигаешь в стороночку хвост, потому что мешает убирать.
Павлин и летящий снег, павлин и дождь. Павлин идёт и подметает хвостом опавшие соцветия вишен. Да, всё было.
И у нас там были, конечно, попугаи. Летом они жили в вольерах. И до осени. Попугаи ожереловые. И розеллы. И кореллы. Мы их выносили в вольеры весной, а обратно в тёплое помещение забирали поздней осенью.
Когда птицы уже акклиматизированы, когда они больше не изнежены теплом, то всё у них будет нормально, всё не страшно. И им не страшны даже утренние заморозки. Когда заискрится на деревянном полу в вольере иней.
Но ведь зато потом утром выйдет солнце! И ты сможешь подставить себя солнцу. После замкнутых всё-таки зимних помещений это важно. Потом начинались одуванчики. А летом я приносила в уличные вольеры попугаям верхушки от полевых трав. Осенью обязательно гроздья рябины черноплодки. Голоса попугаев уже достаточно привычно и комфортно звучали среди склок и песнопений, напевов местных птиц.
А потом пришлось вернуться в Москву. И здесь, в Москве, у меня уже появились свои, свои личные домашние попугаи, без зоопарка.
У меня попугаи – благородные. И как мне нравится повторять и говорить всем об этом – благородные! И когда я говорю всем об этом: «Благородные!!!», то все думают, что это я их заранее нахваливаю. Что это, мол, такая вот черта характера, благородная, конечно, черта. Да ни черта!
Благородные – это всего лишь красивое название. Попугай благородный. Или эклектус, как он ещё зовётся на латыни.
И уж я с ними хлебнула благородства! Не каждому попугаю везёт получить от рождения такую вот индульгенцию на подвиги. Когда ты и слова им даже поперёк, ну или там в упрёк, не скажи – им, благородным. Они тебе намекнут о твоём (и простом!) происхождении.
К тому же это единственный вид попугаев, у которых мальчики существенно отличаются от девочек. У попугаев ведь с определением пола всё непросто.
У волнистиков это можно понять по восковице (наросту на верхней части клюва). А у остальных попугаев, включая крупных (жако и какаду), дело может дойти до орнитолога.
А у благородных с определением пола очень просто. Мальчик – зелёный, с небольшими вкраплениями синего и красного, девочка – красная, чуть с синим. У меня живут Лексус и Таисия.
Глаза у Таисии в такой синей красивой окаёмке. И она на меня часто смотрит, глаз не сводит. Или же зажмурит глаза и ко мне прижимается щекой. Ох, как она ко мне прижимается щекой!
