в руку, чтобы накормить, вертится, как щенок чёрта, если я правильно его себе представляю. Всунуть в него инсулиновый шприц со сливками – дохлый номер: по усам текло, в рот не попало. Усы у шиншилл пышные, красивые, течёт по ним выразительно. Но если младенцы собираются помирать от голода, моя задача – впихнуть в них эти сливки.
Уделавшись сливками по самые уши, я поняла, что младенцев надо обездвижить. Лучше всего спеленать, вот прямо как человеческих младенцев. Но какая же пелёнка подойдёт щенку шиншиллы? И тут до меня дошло. Носовой платок.
Берёшь платок, кладёшь туда зверька, пеленаешь, как грудного младенца. Скручиваешь пелёнкой лапки, берёшь в левую руку, подносишь шприц и ждёшь, пока разинет рот. А когда разинет – скорей туда сливок.
Кормить младенцев полагалось каждые три часа, чтоб не померли от голода, и всякий раз записывать привесы.
С крашеными хвостами и именами дело у нас пошло на лад: по крайней мере, мы перестали путать малюток.
Пеппи была чемпионом по привесам. Она ела больше всех, быстро толстела и собиралась стать крупной, красивой и независимой шиншиллой. Такие шиншиллы становятся матриархами, кошмарят всех вокруг и обкусывают женихам усы, чтоб понизить им самооценку. У шиншилл вообще матриархат: женщины у них главные, они сами решают, за кого выходить замуж. А если им что не нравится – не только усы могут жениху откусить, но даже и пальцы на передних лапках. Дикие нравы, что делать. Кажется, это именно она ободрала Юм-Юма. Доказать не могу, но подозреваю.
Дюран, второй по привесам, был упитанный, спокойный и безучастный. Полностью погружённый в себя, он молча сидел в клетке, никуда не ходил и, кажется, пытался достичь нирваны. К людям он был совершенно равнодушен.
Юм-Юма нам приходилось не только кормить, но и постоянно обрабатывать его раны. Мазать глазной мазью глаз, ранозаживляющей – круглую тонзуру на голове. Тонзура – это выбритая макушка у католического монаха. Бедный Юм-Юм как раз выглядел так, будто сбежал из монастыря. Он быстро привык к рукам, с удовольствием бегал по нам, приходил здороваться: нюхал наши носы и смешно шевелил усиками. Он стал самым ручным из всей четвёрки.
Люси, самая маленькая, целыми днями упражнялась в акробатике. Она лазала по клетке, как по шведской стенке, а когда добиралась до потолка, по-обезьяньи, на одних передних лапках пересекала его по диагонали, попеременно хватаясь за прутья то правой, то левой.
Труднее всего было соблюдать трёхчасовые интервалы между кормлениями – особенно когда ты учитель и у тебя пять уроков подряд. Я мчалась домой после уроков, воображая, что мои малюточки там уже полегли рядком, ослабевшие от голода, а то и вовсе околели.
Малюточки меня встречали живым и весёлым писком. Пеппи спокойно выходила, вставала на задние лапы и изображала усами «жрать давай», Люси носилась вертикально вверх-вниз по отвесным стенкам, Юм-Юм пищал и просился на ручки, а Дюран делал вид, что его ничего не интересует. Их мама Муся смотрела на меня, как одна мать смотрит на другую, и выражала лицом «забери их от меня хоть минут на пятнадцать». Муся отощала, из неё лезла шерсть.
Дети как-то удивительно быстро подросли. Чернила с их хвостов стёрлись, но мы уже и без чернил умели отличать самодовольную Пеппи от замкнутого Дюрана, а гиперактивную Люси – от дружелюбного Юм-Юма.
У Юм-Юма зажил глаз, а от тонзуры на макушке осталась только небольшая вмятинка в красивом бежевом меху.
Все дети отрастили красивые розовые ушки, а на ушках появились хорошенькие тёмные конопушки, как у их папы Пунша.
Мама Муся научила их купаться в песке: рыть его передними лапами, бросаться в него, вертеться, отряхиваться. «Купание шиншиллы» – любимый семейный аттракцион: гости замирают, недоверчиво ржут и хватаются за телефоны – снимать видео.
Но тут стало понятно, что шесть шиншилл мы себе не оставим и что наших подросших детей надо отпускать куда-то в новую жизнь. Первой от нас ушла Пеппи, самая сильная, самая красивая, самая нахальная, – её немедленно купили, чтобы она стала единственной принцессой в богатом доме. Я спокойно продала Пеппи: не могла ей простить драную макушку Юм-Юма. Но продавать остальных малышей я не смогла. Они же мои деточки, мои маленькие, нежные, моими руками выкормленные, в платочек завёрнутые!
Люси уехала домой к моей подруге-врачу и её детям.
Дюран и Юм-Юм долго ждали хозяев. Они привыкли жить вдвоём, нежно укладывались друг на дружку, засыпая, и разлучать их было жалко.
Наконец за Дюраном приехала девушка Саша. Посмотрела на эти братские отношения – и забрала обоих.
Примерно через полгода мне позвонила незнакомая женщина. «Это мама Саши, которая взяла у вас шиншилл. Саша уехала в отпуск, а у мальчиков понос! Я доктор, я провожу им регидратационную терапию, скажите, чем ещё им можно помочь?»
«Провожу регидратационную терапию» звучало надёжно; я посоветовала добавить кору дуба погрызть – и поняла, что дети в надёжных руках.
И тут мне стало невероятно грустно. Я потом узнала это чувство, когда мои собственные дети подросли и уехали из дома, а я осталась одна – с овдовевшей Мусей, к той поре уже матерью двенадцати повзрослевших и розданных шиншиллят. Никто не вопит, не ищет носки, не карабкается по клетке, не сбегает, не дерётся, не висит часами на телефоне. Никому не надо к завтраму сочинение по литературе и доклад по биологии. Тишина и пустота.
Пеппи, Дюран, Юм-Юм и Люси. Тучка и Дождик. Слива и Вишня. Люк и Лея. Варя – сокращённо от Авария, рождённая в тот день, когда я залила ресторан под нами. И ещё один безымянный малыш, который не выжил. Все остальные разъехались по новым домам, нашли свои семьи, зажили своей жизнью.
А мы с Мусей по вечерам смотрим друг другу в глаза. Что, Муся, хочешь купаться? – Ну давай. Я ставлю ей купалку с песком, Муся неторопливо его копает, деловито в нём крутится, оглаживает мех. «Шиповника сушёного хочешь?» – «Хочу». Муся грызёт шиповник. Я любуюсь. Мы никуда не спешим. Мы вырастили детей, отпустили их во взрослую жизнь, можем себе позволить не спешить и молча грызть шиповник.
Дунька
Наталия Волкова
Черепаху Дуню мне купили на птичьем рынке. Помню, как мы долго ходили между рядами канареек в клетках, мышей и хомяков, как останавливались около аквариумных рыбок и папа покупал шевелящихся красных червяков, «мотыля», в
