ловко, подстрекая и крупных ростовщиков и грабителей не отдавать ради Бога то, что они должны были бы вернуть другим» (Жуанвиль 2012: 15).
По большому счету Ле Гофф не столько реконструирует, сколько растворяет память о Людовике Святом как одном из центральных персонажей французского национального, роялистского и католического мифа. Время от времени он делает намеки, что его «растворение» преследует лишь цель затем «восстановить» эту память очищенной и достоверной, но на деле ничего подобного не происходит. Все упирается в главный конструктивный недостаток Жака Ле Гоффа как исторического писателя, сквозящий и в других его книгах. В отличие от Броделя или Дюби, ему с трудом даются общие концепции. Ле Гоффу никогда не удавались смысловые фигуры, «идеальные типы», без построения которых историк способен быть только позитивистом-фактописателем.
Та концепция, под которую попадает фигура Людовика Святого, довольно очевидна. Все ее элементы были у Ле Гоффа под рукой. Но ненавидя, по собственному признанию, Людовика именно как святого, Ле Гофф эту концепцию пропустил.
Людовик IX стал столь значимым для своей эпохи персонажем потому, что сумел в корне изменить идею королевской святости, святости власти. Для византийского и западноимперского сознания была характерна идея функциональной святости короля как носителя власти, о чем подробно пишет Эрнст Канторович в книге «Два тела короля» (Канторович 2014), которую Ле Гофф цитирует, даже называет «великой книгой», но не анализирует всерьез.
Король ex officio — Христос, обладатель полноты даров Божьих, священный царь в силу помазания. Этот элемент самовосприятия чрезвычайно ясно был выражен в самосознании Фридриха II Гогенштауфена — современника Людовика Святого, который был последним подлинным императором «Священной Римской Империи» и последним священным королем, короновавшимся как король Иерусалима, города, выкупленного им у сарацин.
Людовик Святой, несомненно, чрезвычайно высоко ценил свой королевский сан, благодать помазания и связанные с нею духовные дары.
Однако эта святость ex officio в его эпоху уже была архаизмом, оказавшись чрезвычайно проблематичной из-за ожесточенной войны, которую повело с нею папство.
После папской революции, клюнийской реформы и Григория VII Гильдебранда папство заявило притязания на сосредоточение в своих руках всей сакральной власти в Христианском мире. Император не может быть наместником Христа, потому что этот наместник — папа. Именно папа является тем единственным прямым каналом, который по должности связывает христианский мир с Самим Богом. Никакая конкуренция здесь немыслима. Папство два столетия уничтожало альтернативные сакральные притязания императоров и, в итоге, победило после смерти Фридриха II. Французская монархия была в этой битве пусть не всегда надежным, но союзником папства.
Благочестивый ревностный католик, верный сын Церкви (хотя порой и оппонент пап в том, что касается королевской прерогативы), Людовик Святой, конечно, уже не мог мыслить в устаревшей парадигме святости короля ex officio. И его усилия были направлены именно на то, чтобы создать альтернативу этой концепции, которая возвеличила бы королевскую власть. Внук оказавшегося под интердиктом Филиппа Августа (которым, несмотря на это, восхищался), Людовик решил сам стать святым (на его языке это называлось «хотел быть безупречным») и освятить своей личностью, своими законами и, наконец, принесением святынь — таких, как Терновый Венец — и свое королевство.
Индивидуальная святость, индивидуальное благочестие короля и в то же время его морализм, обращение к личной назидательности, были призваны увлечь подданных к соревнованию с королем в святости.
Людовик переходит от «правого гегельянства» в агиополитике к «левому». Не «все действительное свято», а «все святое действительно». Именно поэтому в его окружении столько представителей нищенствующих орденов, строящих свою духовную практику на личной аскезе и индивидуальном пути к святости.
Людовику, безусловно, присущ тот дух францисканской радости, который обновил западную цивилизацию в начале XIII века, свернув ее с пути скатывания к манихейскому либертинажу альбигойцев. Восстановив ценность радости, ценность телесности, ценность богосотворенного мира, Франциск восстановил и ценность аскезы, не как расправы над «грешной плотью», а как инструмента Стяжания Духа.
Именно поэтому рядом с Людовиком регулярно оказываются францисканцы, тяготеющие к иоахимизму — идеям Иоахима Флорского о том, что грядет новая эра — эра Святого Духа, Третьего Завета. В эпоху Людовика иоахимизм еще не ересь, но просто неортодоксальное живое учение, увлекающее многих именно порывом к действительной святости. В связи с этим особенно значительно отмечаемое Жуанвилем влияние на Людовика Гуго Де Диня — строгого францисканца-спиритуала и иоахимита.
Святость Людовика — не атрибут его должности, а продукт его личности, его подвига. Ле Гофф не случайно отмечает в нем «сверхчеловеческие» черты, — не только самобичевание, терпение боли, но и, например, служение прокаженным. Даже в эпоху сравнительной антисанитарии и завышенного порога брезгливости проказа вызывала абсолютное отвращение. Молодой Жуанвиль, вызывая гнев короля, говорит о том, что предпочел бы совершить тридцать смертных грехов, чем заболеть проказой.
§ 26. Однажды король позвал меня и сказал: «Я не решаюсь вести, из-за вашего острого ума, с вами наедине разговор о божественных вещах; поэтому я и пригласил этих двух монахов, что здесь находятся, и желаю у вас кое-что спросить». Вопрос был таков: «Сенешал, — обратился он, — что есть Бог?» И я ему ответил: «Сир, это нечто столь прекрасное, что лучше и быть не может». — «Действительно, — вымолвил он, — это хорошо сказано; ибо так написано и в этой книге, которую я держу в руке».
§ 27. «Хочу еще спросить, — продолжал он, — что бы вы предпочли — стать прокаженным или совершить смертный грех?» И я, никогда ему не лгавший, ответил, что предпочел бы совершить их тридцать, нежели стать прокаженным. И когда монахи ушли, он позвал меня одного, усадил у своих ног и спросил: «Как вы мне давеча это сказали?» И я ему повторил снова эти слова. А он мне ответил: «Вы говорите как безрассудный человек; ибо вы должны знать, что нет более отвратительной проказы, чем смертный грех, потому что душа тогда подобна дьяволу, и посему нет проказы ужаснее».
§ 28. «Ведь когда человек умирает, он излечивается от своей телесной проказы; но когда умирает человек, совершивший смертный грех, он не знает и не уверен, достаточно ли он раскаялся при жизни, чтобы Бог простил его; посему ему нужно опасаться, как бы эта проказа не осталась с ним навечно, доколе Господь пребудет в раю. Поэтому, — продолжал он, — я вас убедительно прошу, из любви к Богу и ко мне, скорее принимать всяческие беды, проказу и прочие недуги, чем допускать до своей души смертный грех».
§ 29. Он спросил меня, омывал ли я ноги нищим в святой четверг. «Сир, — ответил я, — увы! Ноги этим мужикам я никогда не мыл». — «Поистине, — молвил он, — это
