едет со мной – предатель.
2
Мерзкое, доложу я вам, чувство – подозревать тех, кого считаешь близкими людьми, тех, с кем уже сроднился.
Оборотни? Мы с ними воевали, они вполне могли затаить, да вся эта история с примирением могла быть хитрым планом по втиранию в доверие. Тем более, цепочка здесь прослеживается вполне определенная: дети Эрлика – московские оборотни – Волков – Романовы. Вот только это во мне говорил обычный человек: начальник, товарищ, друг, муж, в конце концов. А вот подьячий Разбойного приказа, почти затихший последнее время, поднял голову и холодно произнес, что верить нельзя НИКОМУ. Пока не установлено обратное.
Тогда – кто?
Царевич? Кто его знает, может, все произошедшее – его личный хитрый план и он договорился с царем, чтобы выманить меня в Москву… зачем-то? Ржевский? Настя? Дита? Стрельцы? Аглаша?
На последнем имени мое сердце чуть не остановилось. Но Подьячий отбросил эмоции и приказал мне не доверять никому, до тех пор, пока не будет установлено точно, кто предатель, или же достоверно не выяснено – кто точно НЕ предатель. И нужно не рефлексировать, а выяснять. Вести расследование.
Жаль, что Клава осталась в Осетровске – моя названная сестренка оказалась неплохим таким контрразведчиком и уже осторожно опрашивала бы моих людей, выясняя, кто из них врет, кто под чужим Повелением, кто что. Я так не умею. Будем расследовать, как умеем.
Я вздохнул и сел на кровати в своем «номере», на которой лежал, размышляя о происходящем. За дверью что-то неразборчиво пробормотали стрельцы, охранявшие мой покой и в помещение без стука шагнула одна из обитательниц моего гарема.
Откинула с лица чадру – и оказалась царевичем Иваном.
А вы как думали? Тащить его с собой как есть – есть риск, что смогут опознать. Даже если закрыть лицо, как всем нам – очень уж запоминающаяся у него фигура, сушеного богомола, кто-то может обратить внимание. А под паранджой – только рост, который уже не так бросается в глаза. Тем более, навряд ли кому в голову может прийти, что царевич наденет женские одежды.
- Надоело мне ходить, в тряпки замотавшись, - выдохнул он, присаживаясь на стул. В помещение, собственно, только и было, что стул, стол, да кровать. Это ж трактир, а не царский дворец.
Я молча развел руками. Иван и сам прекрасно понимал необходимость переодевания, просто ворчал.
- Ладно, - хлопнул он себя ладонями по коленям, - будем утешаться опытом английского царя Ричарда, который, из вражеского плена сбегая, не погнушался женской одеждой.
Я хотел было добавить, что шотландские воины и вовсе в юбках ходят, и никто их от этого менее мужественными не считает. Но потом вспомнил как-то прочитанную в интернете статью, что те юбки, сиречь, килты, вроде бы начали носить только в восемнадцатом веке, а у нас тут, как бы, семнадцатый.
- Что, боярин, об этом стрелецком отряде думаешь? Судя по обмолвке – нас они ищут, тех, кто в масках едет.
Царевич пришел к тому же выводу, что и я. Или понял, что я это понял и теперь пытается прикинуться уйти от подозрений… аааа, ненавижу! Ненавижу вот эту вот зыбкость, когда не знаешь, кому и в чем верить!!!
- Тоже так думаю, - справился я с эмоциями, - Только по одной обмолвке трудно судить, за кем и зачем они едут. Подробности нужны.
- Нужны, - согласился царевич, - Нужно их узнать.
Мы посмотрели друг другу в глаза. И я понял, о чем говорит Иван.
Допрос.
Нам нужен пленный, который расскажет все, что знает. Вот только…
- Не получится, - покачал я головой, - Нет среди нас палача.
Христофорку я в Осетровске оставил, кто ж знал, что понадобится.
- Я крови не боюсь, - упрямо набычился царевич.
- Никто не боится. Только дело не боязни. И не в крови. Пытка – не такое просто дело, если ты не для собственного удовольствия мучаешь, а чтобы сведения добыть. Я в приказе бывал, пытки видел, но сам не возьмусь. Нет у меня нужной ухватки.
- Тогда – как? Просто спросить, мол, не нас ли вы ищете, да откуда про нас узнали? – съязвил Иван.
Просто… Просто не спросишь, с чего бы стрельцу первому встречному такие сведения выкладывать? Он же не пьян…
Стоп.
Не пьян. А если его напоить? Нет, не насильно. Просто мы – в трактире. Здесь люди не только спят, но еще едят и пьют. Последнее даже, наверное, чаще. И после нашей стычки, которая чуть не переросла в бой, кто-то из них наверняка заливает стресс пивом или там медовухой. Подсесть, угостить, разговорить… Нет, опять не то. Даже если не учитывать, что стрельцы могут нас знать в лицо – откуда я знаю, что тот, кого я отправлю разговаривать – не есть тот самый предатель? Он, может, честно поболтает за чаркой, но какая гарантия, что честно передаст мне разговор? Если бы не эти дурацкие подозрения – отправил бы Ржевского. Тот просто рожден для таких заданий: пройдошлив, любитель выпить, вызывает доверие.
Любитель выпить. Пройдошлив. Вызывает доверие.
- Есть у меня… - медленно проговорил я, - одна мысль…
3
Милославский скромно сидел в общем зале, задумчиво глядя в чарку, и даже не пошевелился, когда к нему подсел здоровяк в купеческом кафтане, в колпаке с лисьей оторочкой, низко надвинутом на глаза.
Здоровяк – это я, если кто не понял. Мы, собираясь, предполагали, что рано или поздно появится необходимость менять внешность, не все время ханом со свитой странствовать, так что запас одежды был. Правда, мы не думали, б-блин, что этот момент наступит так быстро!
Георгий медленно поднял голову, посмотрел на меня, и опустил ее обратно. Судя по мутным глазам, в нем плескалось уже достаточно медовухи, чтобы вообще перестать воспринимать реальность. М-да. Ставка не сработала.
Обратиться за помощью к мало, да что там мало – вовсе незнакомому человеку? Рискованно? Еще как. Но как ни странно, он был единственный здесь, кому я мог доверять. Среди моих людей – тайный предатель, а все остальные… они… ну, они обычные люди, которые стрельцов, скорее всего, опасаются. И они скорее продадут меня им, чем помогут. Остался только вот этот авантюристый бисёнэн. И тот пьян в калеку.
В этот момент безразличный взгляд Милославского прошелся по мне еще раз. И тут же резко вернулся обратно. В глазах загорелась искра, сумевшая пробиться сквозь
