Арсеньев все чаще и чаще не успевал отвечать на «вопросные пункты» программы и за это сетовал на себя. «Предполагал пробыть до полудня, но работы затянулись, — записывал он в путевом дневнике 13 сентября, — и пришлось остаться дольше, то есть продневать и проночевать. Целый день я занимался, вычерчивал старые планы, писал служебные бумаги, письма и донесения, догонял пропущенные числа в рабочей тетради и настоящем дневнике». Не однажды он заканчивал запись очередного дня словами о том, что задержался «за работой задолго за полночь» или «лег спать около полуночи, утомленный дневным переходом, съемкой и работой».
Однако роль начальника экспедиции, возведенного в чин батальонного командира, не сводилась к выполнению одних лишь служебных предписаний. Вместе с целью военно-стратегической экспедиция преследовала цели общегеографические и естественно-исторические, в чем было крайне заинтересовано Географическое общество. Как ни тяготили Арсеньева походные хлопоты и специальные задания, в душе он всегда оставался натуралистом и, попав в родную стихию, на протяжении всего пути по Сихотэ-Алиню с наслаждением читал, как говорится, природу с листа.
Описания горных цепей и долин, перевалов и ущелий, пещер и утесов, мхов и трав, деревьев и цветов, зверей и бабочек, коралловых отложений и морских водорослей, туманов и ветров, археологических находок и местных аборигенов, — все эти описания таежного мира составляют обширное содержание дневников Арсеньева, которые он вел в экспедиции 1906 года.
Таково было непременное условие экспедиционного статута — ведение дневников.
Методически, день за днем Арсеньев записывал в дневниках все, что видел и слышал, и уклоняться от этого занятия попросту не мог, рискуя нарушить приказ.
Три дневниковые тетради 1906 года — из немногих сохранившихся доныне — довольно пестры по собранному в них материалу. Путевые записи прерываются здесь различными справками, чертежами, экономическими выкладками, «наблюдения над периодическими явлениями природы» соседствуют со всевозможными научными сведениями, поступавшими в дневник, что называется, из первых рук.
Когда теперь перелистываешь эти толстые с клеенчатыми корочками тетради,[2] когда вглядываешься в четкий, разборчивый почерк и рассматриваешь многочисленные рисунки, профили, ландшафтные схемы, аккуратно выполненные в цвете, чувствуешь себя очевидцем сосредоточенного поиска, однообразного, казалось бы, в своей будничности, и понимаешь, что человек, способный систематически вести такие дневники, наверняка обладал недюжинной волей.
Содержание дневников Арсеньева и в 1906 году и затем диктовалось прежде всего конкретными заданиями и маршрутами. Наряду с путевыми, он вел дневники, условно говоря, тематические, где речь шла об археологии края, о геологической его картине, обо всем, что касалось этнографии местных народностей.
Такие дневники представляют собой уникальную кладовую научной информации. Но этим, как правило, дело не ограничивалось. Вместе с характеристиками тигра или пятнистого оленя, обмерами встретившегося по дороге пробкового бархата или кедра, рядом с метеорологическими данными, цифрами и статистическими подсчетами мы находим на страницах дневников Арсеньева 1906 года и нечто такое, что никак не предусмотрено официальными инструкциями и даже интересами научными.
Жизнь в тайге потребовала от Арсеньева душевных затрат, которые вовсе не были обязательны для педантичного офицера, занятого топографическими наблюдениями. И его дневники, помимо всего прочего, стали первоначальной формой его духовного самовыражения, причем самовыражения непосредственного, не скорректированного дистанцией времени. Их можно считать хроникой его мыслей и переживаний, фиксировавшихся изо дня в день, и хроника эта, при всей пестроте бытовых заметок, натурных и портретных зарисовок, складывается в единый сюжет взаимоотношений носителя городской цивилизации с первозданной уссурийской тайгой и ее обитателями.
Арсеньев, как мы помним, был профессиональным охотником. Без охоты немыслима ни одна таежная экспедиция. Естественно, что и в дневниках 1906 года он, охотясь почти ежедневно, много размышлял по этому поводу. Арсеньев прекрасно понимал необходимость охотничьего промысла в условиях тайги и в то же время усматривал здесь острую моральную проблему. Это была прежде всего проблема личного поведения, больной вопрос, от которого никуда не уйти.
Характерна в этом плане дневниковая запись от 30 сентября, где Арсеньев по свежим впечатлениям рассказывал о том, как в низовьях реки он наткнулся на стадо диких коз, убил одну козу, спущенная с поводка собака бросилась «трепать, давить умирающее животное», коза «издала два предсмертных крика и, раскрыв широко рот, испустила последний дух»... И тут Арсеньев, не в силах сдержать своих чувств, восклицает: «Боже мой! Какой эгоист человек! Какое он хищное животное! Как бы процветала фауна и флора, если бы человека не было! И он еще осмеливается называть себя царем земли, царем природы. Нет, он бич земли! Это самый ужасный хищник, беспощадный, свирепый, ужасный. Чем чаще мне приходится бить красного зверя, тем все более и более я убеждаюсь, что рано или поздно я брошу этот род охоты».
Арсеньев искренне переживает случившееся. Насчет того, что «эгоизм человека» по отношению к природе заслуживает решительного осуждения, — двух мнений быть не может. Но необходимо, как бы это ни было трудно, умерять и обуздывать еще и собственный эгоизм — из соображений высшей справедливости.
Тут же следом Арсеньев пишет в дневнике: «Я воспретил дальнейшую охоту, так как мяса было более чем вдоволь». И на следующий день снова: «Я останавливал людей от бесцельного избиения животных».
Такой уже в 1906 году была для него норма поведения, та норма, которой извечно придерживались аборигены уссурийской тайги.
Охота превращается в жестокое, бессмысленное убийство, когда азарт, корысть или глупость берут в людях верх над совестью и разумом. В этом случае человеку нет никакого оправдания. Если же такая охота становится постоянной и приобретает откровенно хищнический характер, она заслуживает сурового наказания. В сентябре Арсеньев обнаружил как-то две лудсвы, две ловушки, каждая «в 20 — 25 верст при 10 ямах на версту». «Невольно поражаешься, — записывал он в дневнике, — количеством зверей, которые уничтожаются без времени, необходимости и сроков этими ловушками... Вид лудсвы возмутителен. Еще более убеждает меня в необходимости карательных экспедиций...» Такая «охота» была, конечно, варварством, на которое способны только чужие, пришлые добытчики, для кого Уссурийский край никогда не был родным, а служил лишь местом наживы.
Однако Арсеньеву довелось наблюдать и другое. Около Поста св. Ольги, как рассказывал он в дневнике от 9 июля, есть село Пермское, образовавшееся из первых русских переселенцев. «Крестьяне этого села — народ трезвый и разумный. К охоте они относятся весьма серьезно и, что интереснее всего, особенно заботятся о сохранении зверя и вообще об охране дичи». Факт совершенно замечательный, потому что крестьяне эти, «буквально оторванные от России и культурной цивилизации в течение 50 лет, сами дошли до сознания о введении если не законов, то хотя бы своих
