отцом Иоанном Румянцевым и его женою, продолжавшаяся до смерти всеми уважаемых этих людей.
Все мы устали с дороги, и в добром и веселом настроении кончился этот первый день нашей старорусской жизни. Но, боже мой, как мало дано человеку знать, что будет с ним завтра. А завтра произошло вот что. — Часов в одиннадцать, после завтрака, желая отпустить детей в сад и стесняясь тем, что повязка на руке у моей девочки загрязнилась, я решила распороть эту папку, в которой зашита была ее больная ручка, и разбинтовать ее, как позволил мне это хирург. И что же я увидела: за несколько дней опухоль руки сильно опала, но зато ясно выказалось то возвышение ниже ладони, на которое мы с Ф. М. указывали в Петербурге хирургу. Возвышение казалось уже не мягким, а твердым. С верхней же части руки было заметно углубление в палец глубиною, так что кривизна руки была несомненно. Меня это страшно поразило, и я тотчас позвала Ф. М. И он ужасно встревожился, полагая, что не произошло ли что дурное с ручкою во время пути. Позвали о. Иоанна и просили его указать нам доктора. Тот жил близко и скоро пришел; осторожно осмотрев руку, он, к нашему ужасу, объявил, что у девочки была не вывихнута, а надломлена кость, а так как ее неудачно скрепили и не сделали гипсовой повязки, то она и срослась неправильно. На наш вопрос, что же будет с рукою впоследствии, доктор сказал, что кривизна увеличится и рука будет изуродована; возможно и то, что левая рука будет расти нормально, а правая отставать в росте — словом, что девочка будет сухорукая. Каково было нам услышать, что наша милая девочка, которую мы так нежили и любили, будет калекой. Сначала мы не поверили и спросили, нет ли в городе хирурга. Доктор ответил, что с солдатами, посылаемыми в Руссу на ванны, приехал военный врач, но что он его не знает и не может поручиться за его уменье. Решили пригласить хирурга, а доктора просили у нас подождать. Добрый батюшка отправился за хирургом и через полчаса привел к нам военного доктора, сильно навеселе, которого он разыскал где-то в гостинице, за бильярдом. Привыкший обращаться с солдатами, врач не подумал быть осторожнее с маленькой пациенткой и, осматривая руку, так нажал едва сросшуюся кость, что она страшно закричала и заплакала. К нашему сильному горю, военный врач подтвердил мнение своего коллеги, то есть что произошел не вывих, а надлом кости, а так как с того времени прошло более 3-х недель, то косточка успела срастись и срослась неправильно. Когда мы спросили докторов — что ж теперь делать, оба ответили, что надо сросшуюся кость вновь сломать и соединить осколки под гипсовой повязкой и что тогда она сростется правильно. Предупредили, что операцию надо сделать теперь же, как можно скорее, пока косточка не вполне срослась. На вопрос, будет ли операция болезненной, — доктора ответили, что очень болезненна и хирург даже прибавил, что он не может взять на себя ответственность за то, выдержит ли наша девочка, на вид столь бледная и хрупкая, такую болезненную операцию. «Нельзя ли сделать операцию под хлороформом», — спросили мы, но получили в ответ, что маленьких детей не хлороформируют, так как они могут уснуть навсегда. С сердечной болью вспоминаю о том, как мы с Ф. М. были поражены и расстроены. Но, не зная на что решиться, мы попросили докторов дать нам день срока, чтобы обдумать. Положение наше было по истине трагическое. С одной стороны, немыслимо было оставить девочку калекой и не сделать попытки выпрямить ей руку. С другой — как доверить эту операцию хирургу, может, даже неопытному (мы так недавно жестоко поплатились за наше доверие), да к тому же любящему выпить, которого, как сказали батюшке извозчики, после полудня можно было застать только в трактире. К тому же неуверенность его в успехе операции («ведь я не могу поручиться за то, что рука правильно срастется, может, придется и повторить операцию», — его слова), неуверенность доктора даже в том, вынесет ли хрупкое, слабое существо эту болезненную операцию, — все это повергло нас в страшное отчаяние.
Боже, что мы с Ф. М. пережили за этот день, обдумывая наше решение. Я плакала, Ф. М. был вне себя от горя и беспокойства, и я с минуты на минуту ожидала, что разразится припадок. Наша бедная девочка, видя наши слезы, тоже плакала. Словом, был один ужас.
Выручил нас ставший с тех пор нашим другом отец Румянцев. Видя наше отчаяние, он сказал нам: «Бросьте вы наших докторов; ничего они не понимают и ничего не умеют. Они только замучают вашу девочку. Лучше поезжайте с нею в Петербург и если нужна операция, то сделайте ее там». Он говорил так убедительно, представил столько доводов, что помог нам решиться на поездку в Петербург. Но имелись основательные причины и против этого решения. Подумать только: рассчитывали провести лето в уединении и запастись здоровьем на зиму; нашли хорошую дачу, совершили такой утомительный путь, и вдруг приходится возвращаться назад всей семьей в душный Петербург, где у нас и квартиры-то нет; заплатив за дачу полтораста рублей, надо было искать новую где-либо под Петербургом, и это при наших столь скудных средствах, когда приходилось считать каждый рубль. Было над чем задуматься.
Надо отдать справедливость отцу Иоанну Румянцеву. Зная, что мы имеем небольшие средства и, может быть, в эту минуту ввиду отъезда нуждаемся в деньгах, он предложил вернуть наш задаток (50 р.) обратно. Это была крупная жертва. Ведь могло случиться, что он и не нашел бы новых жильцов на свою дачу и, таким образом, возвратив нам задаток, потерял бы полтораста рублей, что для небогатого священника было бы тяжело. Такую жертву для незнакомых ему людей мог принести только человек с сердцем, отзывчивым на людское горе. Таким всегда и был о. Иоанн.
На возвращение задатка мы, конечно, не могли согласиться. Но нам и вообще жалко было покидать дачу, так нам понравившуюся, а также покидать людей, которые отнеслись к нам с такою добротою.
Тогда батюшка предложил другой исход, именно: уехать мне с Ф. М. и с Любой, а Федю с его няней старухой Прохоровной
