и…
– Даша! – строго перебил её Дмитрий. – За столом следует есть молча. Где твои манеры?
И в столовой, и за дверью повисла гробовая тишина. У меня внутри всё опустилось, хотя признаться честно, я догадывалась, что всё выйдет именно так.
“Мдэ, – мысленно констатировала я. – Чего и следовало ожидать. Работы здесь непочатый край. Им бы психолога хорошего.”
Тишина тянулась невыносимо долго, прерываемая лишь стуком ложек о тарелки. А потом раздался тихий голосок:
– Папенька, разрешите идти?
Дмитрий с явным облегчением ответил:
– Разрешаю. Иди.
Я торопливо отступила от двери, лихорадочно соображая, как сделать вид, будто я здесь просто проходила мимо? Сердце неприятно ныло, переживая обиду девочки, как свою собственную!
Дверь распахнулась, и в коридор выскользнула Даша.
Лицо у девочки было бледное, как простыня, только на щеках горели два лихорадочных пятна. Губы мелко подрагивали, глаза покраснели, и она изо всех сил старалась не моргать, чтобы слёзы не хлынули наружу. Маленькие пальцы отчаянно теребили край платья, безжалостно комкая кружево.
Я тяжело сглотнула, переживая первую, но закономерную неудачу.
– Дашенька, – я присела перед ней на корточки, заглядывая в лицо. – Пора укладываться. Хочешь, я тебе почитаю перед сном?
– Не хочу, – буркнула она и громко шмыгнула носом, а потом отвернулась. – Ничего не хочу. И спать не хочу.
Я не стала ей напоминать о правилах приличия. Понимала, что девочке необходимо выплеснуть болезненные эмоции.
– Ну и ладно, – я махнула рукой и раскрыла объятия. – Иди ко мне, моя хорошая.
Даша немного поупрямилась, но не выдержала и, коротко всхлипнув, уткнулась лицом мне в юбку. Я гладила её по мягким, как шёлк волосам, разделяя и проживая с ней обиду на трудоголика-отца.
Слова здесь были не нужны.
Впрочем, Даша уснула быстро – вместо чтения сказки, я начала пересказывать ей по памяти до дыр зачитанного мной в детстве “Волшебника Изумрудного Города”. Немного полюбовавшись спящим ангелочком, я поправила одеяло и выскользнула в коридор.
Перед сном решила взять несколько книг из детской и подумать над развивающими играми на завтра. Даша проявила к ним недюжинный интерес, и с ними учёба пройдёт гораздо легче. А на обратном пути я столкнулась с хмурым Дмитрием Александровичем.
Он спускался вниз, а я как раз поднималась наверх.
– Всё хорошо, Ольга Георгиевна? – дежурно поинтересовался Строганов.
Я огляделась – никого. Марья Фёдоровна ушла на кухню и судя по обрывкам разговора, что-то строго выговаривала горничной. Убедившись, что нас не слышат, я сердито зашептала, не скрывая горечи:
– А вы как думаете, ваше превосходительство?
Хозяин дома замер. Тёмные брови поползли вверх – он явно не ожидал такой наглости от новой работницы. Слегка потрескавшиеся губы дёрнулись, чтобы поставить дерзкую гувернантку на место, но я не дала ему и рта раскрыть:
– На Даше лица нет. Вы видели? Вы хоть посмотрели на неё, когда она выходила? Она ждала вас весь день. Весь день, Дмитрий Александрович! И чем всё кончилось?
Он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова или как будто я при нём грязно выругалась. Тёмные глаза сузились, но я уже не могла остановиться.
– Ольга Георгиевна, – в его голосе звучало раздражение напополам со злостью, – вы выбрали не самое лучшее время для разговора в подобном тоне. Не заставляйте меня жалеть о том, что я вас нанял.
“Вот как?” – ядовито хмыкнула про себя, и кажется, невысказанная реплика чётко отразилась на моём лице.
– Чему вы научите девочку, если у вас самой напрочь отсутствуют манеры?
Я упрямо поджала губы, но с места не сдвинулась. Всё же в наше время подобные разговоры давались гораздо проще. Учитель всегда имеет авторитет перед родителем. А здесь приходится учитывать происхождение, чины, сословия…
Тем не менее, я упрямо загораживала ему дорогу, хотя понимала, как нелепо, наверное, выгляжу: тощая, взъерошенная барышня, задравшая подбородок, чтобы смотреть на него снизу вверх. Задиристый воробушек перед орлом.
– Моя задача – дать девочке прекрасное воспитание, – выпалила я, не поднимая голоса. – И оно заключается не только в умении читать, писать и говорить на иностранных языках. Главное – научить её думать и отвечать за свои поступки.
В глазах начальника сыскной полиции что-то мелькнуло.
Интерес?
Удивление?
По крайней мере он не пытался выставить меня прочь и не заявил, что я уволена, и я ухватилась за это, как за соломинку:
– Ваше превосходительство, я прекрасно понимаю, что ваш долг перед государем императором обязывает следить за тем, чтобы Светлоярск спал спокойно. Но помните: где-то под боком может не спать ваша собственная дочь. Ваш единственный близкий человек. Не делайте её сиротой при живом отце, – голос мой дрогнул. – Быть сиротой очень обидно, несправедливо и ужасно больно.
Строганов долго всматривался в моё лицо, будто пытался забраться ко мне в голову. А затем прищурился и спросил тихо, но остро:
– Откуда вам знать, Ольга Георгиевна? Ваш отец жив-здоров, насколько мне известно.
Я прикусила язык. Чуть не проговорилась!
– Спокойной ночи, – сухо бросил он и, обойдя меня, начал спускаться по лестнице.
Я смотрела ему в спину, и в груди кипела праведная злость.
– Упрямый как баран, – прошипела в сердцах себе под нос.
Развернулась и едва коснулась ногой ступеньки, как услышала леденящее:
– Повторите, Ольга Георгиевна?
Глава 17
Меня будто колом насквозь прошибло. По позвоночнику пробежал ледяной ток, а в голове мелькнуло паническое:
“Доигралась, Оля. Молодец.”
Медленно, очень медленно я обернулась. Дмитрий Александрович стоял на лестнице, на две ступеньки выше, и даже в этом полумраке его глаза казались почти чёрными. Он не двигался, не повышал голос и не ругался. Просто смотрел, но от этого взгляда под рёбрами заныло так, будто меня прижало могильной плитой.
Я сглотнула. Горло неприятно царапнуло.
– Прошу прощения, ваше превосходительство, – голос мой прозвучал тише, чем я надеялась. – Я лишь хотела сказать, что вы удивительно упрямы.
Строганов поднялся ещё на одну ступеньку. Теперь мы стояли почти рядом, но он всё равно оставался выше, пускай и самую малость.
– Вы удивительно везучи, барышня, – произнёс вполголоса, но каждое слово ударило по мне наотмашь. Последнее он выделил особенно, ярко намекая, кто я и кто он.
Парадокс, но именно сейчас я ощутила себя не опытным педагогом, а молодой провинившейся девчонкой.
Доигралась в учительницу, Оля.
– Будь у меня
