Скорачи - Владарг Дельсат

Даже не знаю, как тебе сказать, что я чувствую… впрочем, об этом можно подумать и позже. Ребенок с Квинке, задыхается, значит. Нужно быстро-быстро перебирать колесами, чем я и занимаюсь. Взревывает сирена, и машина устремляется по мокрым улицам в сторону больницы. Ничего, здесь зато никто не хочет в доктора пострелять, хотя разное случается, конечно. Внимание нужно — ну оно всегда нужно, это без вариантов.

Работают в салоне Варя с Наташей, горько плачет «мамочка», до которой дошло, что малыш на грани. Ничего, девчонки спасут, они умеют. Мы обычно называем родителей детей «мамочками» и «папочками», и в этом нет издевки или нежности — мы все просто так привыкли. Помню, когда, оправившись после ранения, пришел на «скорую», увидел Варю — и запал на нее, так захотелось быть рядом… Ну а тут выяснилось, что моя врачебная квалификация — это «ах», но ни разу она не педиатрическая, поэтому подсуетился, записавшись водителем, ну и фельдшером, потому что умище не спрячешь. А то, что врачом не работаю, так Варя важнее, чего уж тут…

Экстренная медицина бывает разной. Скорая вот спокойная работа, а бывало, помню, скакали мы по горам — в одной руке укладка, в другой автомат, потому что отдельным бородатым личностям наплевать на красный крест. Ну и набегался я. Раньше или позже приходит такой момент, когда чувствуешь: все, сил нет. Вот и я после того ранения почувствовал. Ушел спокойно, но без драйва не могу — привык. И девчонки у меня хорошие, что Варя, что Наташка. Так и катаемся… Оп, по-во-рот.

Останавливаюсь. Теперь ребенка заберут в отделение, и малыш будет жить, а мне можно и подремать немного. Ночь началась динамично, значит, роздыху не будет. Примета такая скоропомощная, значит. Шуршит ночным эфиром рация, переговариваются в ночи бригады, а я дремлю, привычно ловя ухом происходящее.

Всю жизнь я на войне… Суворовское училище для сироты было благом, потом военно-медицинская, ну и понятно… Заметили меня военные разведчики, и понеслась жизнь — от «точки» до «точки». Денег скопил, квартиру купил, но что мне та квартира, кого я в нее приведу. Так и живу бобылем, только Варя дни мои скрашивает. Ее улыбка, ее глаза, ее голос… Помню, семь лет назад, когда родные у нее погибли, она и руки на себя наложить хотела, да не дал я ей. Она же все для меня, просто смысл жизни.

По-моему, вся подстанция это видит, забиваясь каждый год на тему даты свадьбы. Да какая уж тут свадьба, если я даже признаться боюсь. Смешно — боевой офицер и боится…

Скоро и смене конец. Варя отправится к себе, я к себе отсыпаться, а могли бы… Эх… Вот только ощущение какое-то странное, будто перед тревогой. Кажется, что прямо сейчас зазвенят колокола громкого боя, прозвучит сигнал боевой тревоги и кинемся мы к «вертушке»[4]. «Чуйка» это называется, и значит она на войне очень многое. Вот и сейчас проснулась, с чего вдруг?

— Все, кто слышит! — вдруг оживает рация, подавая необычный и оттого страшный сигнал. — Все, кто слышит! Массовое ДТП! Ребята, школьный автобус!

Я наступаю ногой на газ, врубая вообще всю иллюминацию. Это не просто вызов, это отчаянный крик о помощи. Школьный автобус, а в нем два-три десятка детей, которым вот прямо сейчас, экстренно нужна помощь, и со всех концов города несутся, как и мы, автомобили скорой, полиции, даже МЧС… Я словно слышу эти сирены спешащих ребят и девчат. Громкий крик о помощи будто стоит над городом, заглушая, кажется, даже десятки сигналов мчащихся машин. Я выжимаю из нашей машины все возможное и невозможное, и спустя совсем короткое время мы уже на месте.

Даже не вспомнив о том, что записан фельдшером, я чувствую себя снова на войне. Выдернуть, рассортировать на экстренных и тех, кто может потерпеть, погладить, успокоить. Перепуганные, плачущие, стонущие дети. И я падаю на колени, ощущая себя в бою, ведь мы действительно сейчас в бою — в бою за детскую жизнь. Налево тех, кого в первую очередь, направо — тех, кто может немного подождать. Суровая военная сортировка раненых выглядит обычной, если не вспоминать, что это дети.

— Варя, помоги, остановка, — выкрикиваю я, и Варя опускается на колени около меня.

Мы работаем рядом, а Наташа дрожащими руками набирает шприц… А ведь пациентов не один-два — их десятки, и то, что для меня привычно, для девчонок моих — жуткий стресс. Ничего, мои хорошие, после поплачем, сейчас у нас работа, а потом я вас отпою да отогрею. Вот спасем всех, и будет нам…

— Стабилизация, — кидает Варя, а я киваю, молча переходя к следующему. Сейчас она командир, она знает лучше.

Со скрипом тормозов подъезжают другие машины, и прямо с колес доктора бросаются в бой. Сейчас неважно — «спецы», «психи», «родовспоможение» — работают все. Десятки врачей зубами держат детей на этом свете, дерутся за их жизни, и Смерть отступает. Страшная старуха с косой делает шаг назад, потому что погибших сегодня не будет. Мы победим, обязательно!

— Не стабилизируется, — сквозь зубы выплевывает Варя, на что я мягко отодвигаю ее, беря ребенка в свои руки. — Ого, — замечает она.

— Ну, научился, — шучу я. А ситуация грозная, просто очень.

— Что у вас? — «спецы» пожаловали.

— Похоже, внутреннее, — сообщаю я Палычу, их старшему. — «Хоть как» я сделал, но тут нужно экстренно.

— Понял, — кивает один из немногих знающих о том, что я врач. — Давай, забираем.

Уезжает машина «спецов», на их место сразу же становится другая. Сирены сливаются в сплошную какофонию, но мы боремся, деремся за каждую жизнь так, как будто это наш собственный ребенок.

— Врешь, не помрешь, — даже не замечаю, как говорю это вслух. — Ты у меня еще танцевать будешь!

И будто по щелчку ребенок стабилизируется. Глажу его и перехожу к следующему. Страшный конвейер, если подумать, вот только думать некогда, надо работать. Надо спасать эти жизни, а что и почему случилось — полиция потом разберется.

— Все, что ли? —