будто все, что он делал для Невельского и для экспедиции, – делал для себя. Все ему нравилось: и Петровское, и перспективы зимовки, и исследования…
Чихачев – быстрый и веселый, отличный песенник, человек редкой физической силы и здоровья – обычно шутя переносил любые тяготы, еле терпимые другими.
– В такой экспедиции вы будете иметь дело с сухопутными и с морскими путешествиями. Морозы, снег, вьюга, что-то вроде путешествий Франклина, Врангеля… Это как раз для вас! – сказал капитан, сидя за полированным столом с красной вазой-пепельницей и держа в руке сигару. Вокруг тесным кругом сидели все офицеры судна.
Подали шампанское. Обступив Николая Матвеевича с бокалами, все выпили за его здоровье.
Шлюпка готова была свезти его на берег. Вестовой с вещами ждал. Товарищи, обступив Чихачева у трапа, пожелали ему успеха.
– Ошибаемся мы в Невельском или нет, но дело его благородное, – говорил мичман Шлиппенбах. – Тебе предстоит тяжелый подвиг.
Все жали Чихачеву руку, целовали его.
Капитан проводил его до трапа:
– Ну, дорогой Николай Матвеевич, в добрый час…
Матросы подходили прощаться.
Это прощание и признание правоты его действий глубоко трогало юного офицера, и, чтобы не расплакаться, Чихачев желал скорей расстаться с друзьями.
Вскоре шлюпка пошла.
С «Оливуцы» махали Чихачеву, пока сумрак не скрыл уходящую по волнам шлюпку.
– Почему капитан так легко отпустил его? – говорили между собой офицеры, войдя в кают-компанию, где было тепло, светло, чисто, пахло дымом дорогих сигар.
Лейтенант Лихачев с особенным удовольствием ощущал, что тут, на корабле, все же есть комфорт, особенно когда видишь шлюпку, на которой товарищ ушел в неизвестную даль.
– А еще через пару месяцев и мы с «Оливуцей» в Маниле, а может быть, в Индии… Тепло, комфорт, женщины…
Весь вечер на «Оливуце» говорили о Чихачеве, об экспедиции и о Невельских.
– Да, они герои! – соглашался Лихачев.
Ему в глубине души тоже хотелось бы совершить что-то значительное, но… Если бы по приказу – иное дело, тогда пошел бы. А самому так рисковать – не стоило. Не выдержишь – осрамишься. Да и зачем? И все же гораздо милей попасть в колонии иностранцев, там очень недурно можно пожуировать!
Сытое, чуть лоснящееся лицо рослого молодого лейтенанта оживает при этой мысли. Он немного грузноват, почти как Сущев, это придает, черт возьми, солидности!
– Да! Я завидую! – говорил один из самых юных офицеров. – Только теперь, когда Николай Матвеевич отправился туда, когда Иван Николаевич согласился, я понял все значение…
Значение экспедиции для всех было очевидным…
А Шлиппенбах, так одобрявший Колю Чихачева и державший его сторону, думал сейчас, что значение экспедиции велико, но стоит ли идти добровольно на каторгу. Разве нельзя по-человечески экспедиции снаряжать, как Коцебу, как Крузенштерн, Литке, Врангель. Там все было обставлено как следует и был план занятий и действий. А Невельской затеял какое-то безумие, и ничего у него нет. Что будет, если он заморит и себя и всех…
Чихачев с вестовым шел по пустынной косе к огонькам поста. Ему жаль было товарищей и жаль Сущева, матросов и «Оливуцу». В последний миг он почувствовал, как глубоко они любили его и как все признали, что он идет на благородное дело.
– С кем теперь песни петь будем? – сказал ему один из матросов.
«Как тяжело, как тяжело!» – думал он.
Матрос поставил вещи у дома Невельских. Офицер открыл дверь и вошел в дом.
– Николай Матвеевич? – схватил его за руки Невельской вскакивая из-за стола.
В голосе капитана была тревога. Чуткий человек, он уловил сегодня нотки недоверия к себе и своим планам у некоторых офицеров «Оливуцы», когда они были тут на обеде.
– Я с вами, Геннадий Иванович!
– Так благослови вас Бог! – сказал капитан. – Понесем крест вместе. Не отчаивайтесь, что покинули судно. Наша Петровская коса и вся наша экспедиция – это тоже судно среди бушующего океана. Я так и смотрю на свою экспедицию!
«Оливуца» ушла. Теперь в море – ни паруса.
Гиляки убрались в свои зимние жилища и пугали русских, что скоро водой смоет весь пост.
Море бушевало целыми неделями. Вид его темен и ужасен, оно кажется бешеным.
Дома за обедом, даже в постели – мысли у мужа о заготовках леса, постройках, исследованиях… И он обо всем так вдохновенно рассказывает, что невольно заслушиваешься, словно это интересный роман. Иногда у него такой вид, будто он решает в уме математические задачи.
– Цель экспедиции – изучение края, – вдруг говорит он утром Чихачеву, – а каковы силы? Распространение влияния, а где люди? Надо узнать все, а наши средства… ничтожны! Николай Матвеевич! Все зависит от нас с вами. Будем производить исследования зимой. Не ждать же лета!
В ночь море загрохотало с особенной яростью. Утром Катя проснулась, услыша плеск воды. Мужа не было дома. Удары волн слышались явственно. На миг ей показалось, что она опять на судне.
Она оделась и вышла.
Огромные волны шли со стороны моря на косу: слышен был грохот, удары в стену из песка, и каждый раз облако брызг и водяной пыли, как над палубой штормующего судна, неслось над всем постом с его рядами палаток, еще не достроенной казармой и домиками офицеров, складом, пекарней, колодцем и сараем для единственной коровы… Через некоторое время из стланика, просочившись сквозь зеленую нежную и плотную хвою, неслась белая пена, а за ней вал задержанной там воды. Ветер с бешеной силой заполаскивал и рвал флаг на мачте.
На посту все было спокойно. Невельской как ни в чем не бывало шагал вдали в своих сапогах. Новый удар рушился на косу и на стланик, и, перехлестнув через лес, волна неслась вместе с вывернутыми из песка корявыми деревьями.
Невельской пришел, уверяя, что опасности нет, волны приходят обессиленные.
Катя, как и каждый день, с утра пошла работать с женами матросов в сарай. Мужчины на постройке, они должны скорей заканчивать избы. Женщины укладывали товары. А вечером, как на корабле среди бушующего моря, Екатерина Ивановна читала.
Дрова замокли. Печь грелась плохо. Ветер бил сквозь ставни. Не было пресной воды, даже в колодце она стала солоноватой. Катя куталась…
А книги были все про одно и то же – истории скупцов, или проданных за богатство девушек, или девушек погибших, не узнавших любви или обманутых в своих надеждах, встретивших людей ничтожных, а любивших их как героев.
Разные по стилю –
