убил, Раиса? Быстро, в бою, клинком. Я не вязал их к столбу, не резал по живому, не растягивал им смерть на часы, питаясь чужими мучениями. Я их убрал с доски и пошёл дальше. Ты убила врага — он того стоил, не спорю, но убить можно за секунду, а ты растянула на минуты. Значит, тебе нужна была не его смерть, а его боль. Это уже не работа. Это для себя.
Что-то мелькнуло у неё в глазах, но броня держалась.
— А пытки? — бросила она, вскинув подбородок. — Когда Гильдия украла детей из приюта, вы захватили троих из их совета. Одоевского, Неклюдова, Долгорукову. Федот по вашему приказу Одоевскому ногти рвал, пока остальные не раскололись. Это вы как назовёте? Работой? Или тоже отводили душу?
— Назову инструментом, — ответил я ровно. — На кону висели жизни двух сотен детей, и у меня были часы, не дни, чтобы выбить, где их держат. Я приказал ломать Одоевского не ради справедливости и не ради того, чтобы поквитаться за поломанные ими судьбы. Я покупал его болью бесценное время. Время и детские жизни. Как только Долгорукова выложила, где усадьба и сколько там охраны, пытку я остановил в то же мгновение. Не растягивал её ради больного удовольствия. Ты в Берлине гналась за самой болью. В этом вся разница, и ты её чуешь не хуже меня, иначе не спорила бы так зло.
Лихачёва не ответила сразу. Она смотрела на меня, и я видел, как под привычной броней борются две Раисы. Одна, разведчица и боец, понимала каждое моё слово и не находила, чем крыть. Другая, та, что вернулась из гильдейской «лечебницы» не вполне собой, отказывалась слушать, потому что признать мою правоту значило признать и то, чем она стала. Челюсть у неё чуть дрогнула, и пальцы, опущенные вдоль бёдер, сжались в кулаки и разжались. Загнать человека в угол доводами я умел. Только проку от этого не было никакого — гордость в ней лишь окопалась бы глубже.
Она продолжала молчать.
— К оперативной работе ты не вернёшься, — сказал я твёрдо, — пока не пройдёшь полное медосвидетельствование у Анфисы. Это условие допуска. И это приказ, не просьба.
Раиса вскинулась, и в глазах у неё полыхнуло.
— Я не сломанная, князь. Я в своём уме.
— В своём, — отрезал я. — Только ум тут ни при чём. — Сначала освидетельствование, потом разговор о допуске. Не пройдёшь, будешь сидеть на базе до морковкина заговенья. Свободна.
Она стояла ещё миг, меряя меня взглядом, в котором схлестнулись злость, гордость и что-то ещё, чему она сама пока имени не находила. Принимать это за заботу она не желала, и хорошо, что не желала, иначе ни за что бы не пошла. Пусть считает карой. Это заставит её сделать то, на что доброе слово её бы не подвигло.
— Как прикажете, Ваше Высочество, — выговорила она наконец, сухо, так и не сдавшись в споре, и пошла к двери.
Створка затворилась за её спиной. Я остался один, но ненадолго.
Коршунов вернулся через минуту. Притворил дверь, кинул папку обратно на стол и опустился в кресло напротив, разглядывая меня с хитринкой, что прирастает к человеку за годы копания в чужих тайнах.
— Жива, цела и даже обласкана, — хмыкнул он. — А я-то готовился, что вы с неё стружку снимать будете.
— Толку с той стружки. — Я качнул головой. — Дельных людей не строгают, их выправляют. Списать всегда успеется.
— Тут не поспоришь. — Барон поскрёб щетину. — Хотя нашумели они от души, этого не отнять. Часть концов я уже велел подобрать: пустить молву, будто немца порешили свои же. Было за что… Только всего этого не спрячешь. Влиятельный покойник тихо не лежит. Рано или поздно из-под него что-нибудь да прорастёт, и хорошо ещё, если не на нашу грядку.
— Прорастёт — выкорчуем. — Я придвинул к себе папку, но открывать не стал. — Сейчас о другом. След, что добыли Раиса с Матвеем, — в работу немедленно. Копай в обе стороны. И по Астрахани, и по Риге.
— Уже, — кивнул барон без тени удивления. — Как только запись с магофона легла мне на стол, я людей в обе стороны и развернул. По Астрахани резидентура зашевелилась, по Ливонии ищу, через кого подобраться. Дайте срок — размотаю.
Он помолчал, постукивая пальцем по краю папки, лежавшей передо мной, и лицо его посерьёзнело.
— А вот это, князь, вы разверните прежде остального. Месяц копал. Помните подставной иск, что на вас завели те пятеро помещиков, через этого крючкотвора-аводката Чагина? Я тогда пошёл по запаху, и привёл он меня под Белгород, в имение Ракитное.
Я открыл папку. На первом листе стояло имя, в последние недели не сходившее с уст всего Содружества. Юсупов, белгородский князь, рачительный хозяин, чьи поля кормят пять княжеств, образец того, как надо вести дело на своей земле. Тот самый, что в прямом эфире, с постной миной, толковал про грядущий голод, к которому-де приведёт моя затея с волей для крепостных, и звался при этом защитником устоев и радетелем о благе Содружества.
— Публичный Юсупов — это вывеска, — проговорил Родион, наблюдая за моим лицом. — А за вывеской прячется помещик-садист старой закалки, каких при наших с вами дедах в избытке водилось. Вся хвалёная «эффективность» Ракитного держится на одном — на терроре. Я собрал показания. Бежавшие, выкупленные, кое-кого пришлось вытаскивать чуть не из петли. Записи тамошнего бывшего лекаря добыл, цифры, которые Юсупов от Эфирнета прячет глубже, чем казну.
Я читал, и страница за страницей у меня внутри поднималась волна ярости.
На конюшне Ракитного пороли за недобор нормы. Пороли до беспамятства, и порют по сей день. Несколько человек запороли насмерть, а в книгах провели как «умерших от горячки». Управляющий вёл это ровными столбцами, с дотошностью складского учёта: столько-то плетей за такую-то недостачу, отдельной графой. В одной из строк за прошлую осень значилось пятнадцать плетей жнице по фамилии Кравчук — за то, что замахнулась серпом на приказчика; рядом, через две клетки, стояла пометка о её смерти.
Красивых баб из дворни и окрестных деревень Юсупов брал силой. Брал тех, кто не мог отказать, не лишившись разом крова, семьи и куска хлеба. Тех, кто всё же осмеливался отказать, очень скоро узнавал всю тяжесть барского гнева. Несколько случаев Коршунов задокументировал поимённо,
