то, что рвалось из груди.
— Я любила и люблю только тебя, Олег! Только тебя — с того самого момента, как увидела в первый раз. Ты был живым и настоящим! Не холодным расчетливым выживальщиком, не безжалостным убийцей, не сломанной куклой, механически выполняющей приказы… Ты был человеком — со всеми своими слабостями, страхами и сомнениями. Я полюбила тебя за это, и это чувство будет со мной всегда!
Меня бросило в жар, потому что Лада говорила искренне. Я чувствовал это даже без рунной силы. В ее голосе не было фальши, притворства или попытки манипулировать.
Я должен сказать, что люблю другую. Должен. Обязан. Это единственный честный выход. Должен прекратить этот разговор. Должен выбраться из треклятой кровати и заняться делами!
Я не смог выдавить из себя ни слова, и дело было не в похоти. Дело было не в том, что у меня уже месяц не было женщины. Я не смог сказать это девушке, которая любила меня. Девушке, которую любил я. Все еще любил.
Мне везет на целительниц. Или не везет — как посмотреть, но каждое лечение заканчивалось сексом. Почти каждое, если не считать мою бывшую жену. Почти сексом, если считать за таковой то, что делала со мной сестра Императора.
Лада продолжала молча смотреть мне в глаза, а по ее щекам текли слезы. Крупные, тяжелые капли срывались с подбородка и падали на одеяло. Ее губы дрожали, а руки сжимали мои пальцы так крепко, словно боялись потерять навсегда.
Как известно, все мужики думают удом. Оказалось, что я — не исключение, хотя всегда считал иначе. Всегда думал, что я другой, особенный, способный контролировать свои желания.
Самонадеянный идиот!
Я мягко привлек Ладу к себе и поцеловал ее в соленые губы.
Глава 8
Неудобные прописные истины
Псковский Кремль был прекрасен — особенно та его часть, которая оставалась закрытой для туристов и праздных зевак, стекавшихся сюда со всех концов Империи, чтобы прикоснуться к истории и сделать бесчисленные фотографии на фоне старинных зданий.
Снег покрывал землю толстым ковром, под которым угадывались очертания дорожек и клумб, спящих до весны. Он искрился под бледным зимним солнцем, едва пробивавшимся сквозь тонкую пелену облаков, мириадами крошечных бриллиантов и скрипел под ногами так громко, что этот звук казался неприличным в царившей вокруг торжественной тишине.
Вековые сосны и ели возвышались над заснеженными дорожками внутреннего парка темно-зелеными колоннами. Их мохнатые лапы, отягощенные снегом, склонялись к земле в почтительном поклоне, словно приветствуя нового хозяина этих земель — меня.
Воздух был чистым, морозным, колючим — он обжигал легкие при каждом вдохе, проникая глубоко внутрь, и превращал дыхание в облачка белого пара, которые тут же рассеивались в прозрачном воздухе. Мороз пощипывал щеки и нос, заставляя кровь быстрее бежать по венам.
Время от времени ветер — холодный северный ветер, несущий с собой запах близкой метели — стряхивал с ветвей белые шапки, и тогда снежная пыль медленно оседала вниз, переливаясь в скупых солнечных лучах всеми оттенками радуги.
Но вся эта красота не радовала ни меня, ни старого князя Волховского, медленно шагавшего рядом со мной по еще нетронутому снегу, — его шаги были неуверенными, осторожными, как у человека, который боится упасть и сломать свои старые кости, позабыв о множестве рун, мерцающих на его левом запястье.
Мы оба не выспались, и это было заметно невооруженным глазом. Я — из-за любовного марафона с Ладой, который закончился лишь под утро, когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь тяжелые бархатные портьеры спальни. А старик, судя по темным кругам под глазами и нездоровой желтизне кожи, похожей на старый пергамент — из-за тяжких раздумий, которые не давали ему покоя всю ночь напролет.
Впрочем, мы покинули жарко натопленный княжеский дворец не для того, чтобы любоваться зимними красотами или дышать свежим, морозным воздухом. Нас интересовало уединение и отсутствие стен, у которых, как известно, всегда есть уши.
— Яблочко от яблони, — тихо сказал Волховский и перебросил трость из правой руки в левую.
Его голос прозвучал неожиданно громко в морозной тишине, эхом отразившись от заснеженных стен, и я вздрогнул, выныривая из омута собственных мыслей. Мысли эти были мрачными — о прошлом, которое невозможно изменить, о настоящем, которое давит непосильным грузом, и о будущем, которое пугает своей неопределенностью.
— Этими словами провожали твой уход почти все князья, — продолжил он, не глядя на меня. — Задачу ты выполнил на отлично — они решили, что ты копия почившего в огне князя Псковского. Точная копия — от холодного взгляда до манеры говорить, от показной жестокости до демонстративного хладнокровия перед лицом смерти.
Я остановился посреди заснеженной дорожки и посмотрел старику в глаза. Его взгляд был усталым, но острым — как лезвие клинка, который слишком долго пролежал без дела, но не утратил своей смертоносности. В этих выцветших голубых радужках я видел отражение своего собственного страха — страха перед тем, кем могу стать.
— А на самом деле? — спросил я, и в моем голосе прозвучало больше желания услышать правду, чем следовало показывать постороннему человеку. — Что вы видите, когда смотрите на меня?
Волховский усмехнулся — криво, одним уголком рта, и эта усмешка сделала его морщинистое лицо похожим на маску грустного скомороха. Застывшее на нем выражении можно было трактовать и как насмешку над моей наивностью, и как одобрение еще живущей во мне человечности.
— На самом деле тебе до него далеко — ты пока щенок супротив матерого волкодава, — ответил старик. — Молодой, горячий и неопытный. Ты еще не научился скрывать свои чувства так, как это делал твой отец — я читаю все твои эмоции, словно открытую книгу. Не научился убивать без сожаления, без того, чтобы потом лежать без сна и думать о том, что сделал. Не научился предавать без угрызений совести, без той тяжести в груди, которая преследует тебя днем и ночью.
Он помолчал, не отводя взгляд от моих глаз, а затем добавил с неожиданной теплотой в голосе.
— Но задатки, безусловно, неплохи! Ты показал, что способен быть жестоким, когда требуют обстоятельства, и принимать трудные решения. Это немало для человека твоих лет и больше, чем могут многие правители, просидевшие на тронах десятилетия.
Старый интриган дал ответ на мой вопрос, но это были лишь общие слова. Наверняка он догадывался — не мог не догадываться, что походить на своего биологического отца я
