о ней. Тяжесть несказанных слов, невысказанных чувств и непринятых решений.
Наверное, Тульского она лечила так же — склоняясь над его израненным телом, касаясь ладонями обнаженной кожи, вливая в него свою целительную силу по капле, по крупице. Ее руки — тонкие, изящные, с длинными пальцами целительницы — скользили по его ранам, и золотистое сияние рунной силы проникало под кожу, сращивая разорванные мышцы и затягивая порезы.
Интересно, он тоже чувствовал это — странную смесь благодарности и желания, которая возникала, когда ее руки скользили по коже? Воспринимал тепло ее прикосновений, как что-то большее, чем просто целительная магия? Или для него это было просто лечение — обычная процедура, лишенная каких-либо подтекстов?
Я злился на себя за эти мысли. Злился и не мог остановиться. Образы возникали в голове один за другим — Лада, склонившаяся над Тульским, Лада, касающаяся его обнаженной груди, Лада, смотрящая на него теми же глазами, какими смотрела на меня…
— Она пока спит, очень устала, тебя исцеляя… — добавил Алексей, словно прочитав мои мысли. Его голос стал мягче, потерял привычные насмешливые нотки. — Вытянула из себя все до капли. Четыре часа над тобой колдовала, пока раны не затянулись. А потом просто рухнула в кресло и отключилась. Я хотел перенести ее на диван, но побоялся разбудить.
Я повернул голову и посмотрел в угол спальни. Там, в глубоком кресле с высокой спинкой, обитой темным бархатом, сидела Лада. Вернее, не сидела — она свернулась калачиком, подтянув колени к груди и положив голову на подлокотник. Ее густые волосы разметались по плечам и спине, а лицо в неровном свете камина казалось почти детским — беззащитным и хрупким.
Она была бледна — даже бледнее обычного. Под ее глазами залегли темные тени, которых я не видел со времен самых тяжелых дней на Играх, когда она лечила раненых одного за другим, пока сама не падала от истощения. Щеки ввалились, скулы заострились, а губы потеряли цвет, став кремовыми, словно кто-то высосал из них всю кровь. Она отдала мне все, что у нее было. Отдала, как отдавала всегда — безоглядно, полностью, до последней капли.
— А ты что здесь делаешь? — спросил я, повернувшись к Алексею.
Мне нужно было сменить тему. Нужно было думать о чем угодно, только не о ней. Только не о том, как красиво лежат ее волосы на плечах, как мерно вздымается грудь под тонкой тканью платья, как приоткрыты ее губы во сне…
— Тебя охраняю… — Волховский пожал плечами с деланным безразличием, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство. — Пока ты валялся тут без сознания, кое-кто должен был следить, чтобы никакой ретивый князек не пришел тебя зарезать во сне. Или ты думаешь, что после вчерашнего боя все твои враги испарились? Стоило тебе потерять сознание, как по дворцу поползли слухи — «молодой князь при смерти», «молодой князь не переживет ночи». Знаешь, сколько людей приходило «справиться о здоровье»? Добрых таких, заботливых людей с очень подозрительными взглядами⁈
— Да тебя самого охранять нужно, — хмыкнул я, тем не менее отметив правоту его слов. — Тоже мне — телохранитель. Сколько там у тебя рун на запястье? Ах да, ноль. Пустое место. Чистый лист. Девственная кожа без единого следа Рунной Силы!
— Зато какой обаятельный! — парировал он, ничуть не обидевшись. — И преданный. И остроумный. И вообще — незаменимый. Знаешь, сколько раз за эту ночь я улыбался визитерам и вежливо объяснял, что князь Псковский в полном здравии, просто отдыхает после тяжелого боя? А потом не менее вежливо выпроваживал их за дверь, пока они не сунули свои любопытные носы дальше порога?
Он широко улыбнулся, демонстрируя ровные белые зубы.
— А руны… Руны дело наживное… С таким-то наставником, как ты…
— Я не твой наставник!
— Пока нет, но станешь им!
В его голосе была такая спокойная убежденность, такая несокрушимая вера, что я не нашелся, что ответить. Алексей был странным парнем — наглым до безобразия, самоуверенным сверх всякой меры, но при этом на удивление надежным.
За несколько дней нашего знакомства он ни разу не дал мне повода усомниться в его верности. Ни разу не показал страха — даже когда я угрожал отрубить ему руку за фамильярность, даже когда скрестил с ним мечи в полуразрушенном кабинете, круша мебель и разнося в щепки антикварные безделушки.
Может быть, его прадед был прав. Может быть, этот несносный мальчишка действительно стоил того, чтобы его спасти. Стоил того, чтобы вложить в него время, силы и знания. Стоил того, чтобы сделать из него настоящего воина.
— Я уже не сплю, — раздался до боли знакомый голос.
Низкий, чуть хрипловатый от усталости, с той особенной интонацией, которую я узнал бы из тысячи других. Голос, который снился мне по ночам. Голос, от которого сердце начинало биться чаще.
Я повернул голову. Лада медленно встала с кресла и, покачиваясь, подошла ко мне.
Она двигалась осторожно, словно боялась упасть — и, судя по ее виду, боялась не зря. Каждый шаг давался ей с видимым усилием, каждое движение было замедленным и неуверенным. Она была похожа на человека, который несколько дней не спал и не ел, а потом пробежал марафон по пересеченной местности. Целительство высасывает силы не хуже любого боя.
— Спасибо! — поблагодарил я девчонку и отвернулся, не в силах больше выдерживать ее взгляд.
Она была все так же красива. Красива и притягательна. Несмотря на слабость, мне захотелось оказаться в тренировочном зале и махать мечом до полной потери сил. Просто чтобы не думать о ней. Не думать о Забаве, которая так далеко от меня. Не думать о том, в какой невозможный, безнадежный, проклятый узел завязалась моя жизнь.
Забава была далеко — недосягаемая и почти нереальная, а Лада стояла близко — в шаге от моей кровати, на расстоянии вытянутой руки. Мне так хотелось протянуть к ней руку и взять ее ладонь в свою.
Срань Единого!
Я всегда смеялся над парнями, которые попадали в сети сразу двух красавиц. Считал их слабаками и дураками, неспособными сделать выбор. Потешался над их метаниями и терзаниями, над их жалкими попытками усидеть на двух стульях одновременно. А сам…
А сам оказался ничем не лучше. Может быть, даже хуже — потому что знал, как легко попасться в эту ловушку, и все равно попался. Потому что понимал, чем это закончится, и все равно
