кожа стягивается и трескается под натиском нестерпимого жара. Боль была ослепляющей — она заполняла все мое существо, выжигая мысли, воспоминания и само ощущение себя. Оставалась только агония. Чистая, всепоглощающая агония и желание поскорее забыться.
В темноте передо мной иногда возникало лицо. Бледное, освещенное оранжевыми всполохами пламени, с застывшей на губах кривой усмешкой. Лицо Александра Волховского — первого убитого мной ария, чья смерть подарила мне первую руну. Он смотрел на меня из пляшущего огня, и его глаза были полны укора. Его губы шевелились, произнося что-то, но звуки тонули в реве пламени.
Отец говорил когда-то, что даже на смертном одре я буду помнить первую девчонку и первого убитого ария. Тогда мне было тринадцать, и его слова казались шуткой — мрачноватой, в духе старого вояки, прошедшего через десятки сражений и похоронившего сотни товарищей, но всего лишь шуткой. Теперь, спустя годы, пройдя через ад Игр Ариев, я понимал их истинный смысл. Лицо первой девчонки давно стерлось из памяти. Превратилось в смутное пятно, в едва различимый силуэт, в ощущение тепла и неловкости первого поцелуя.
А вот лицо Волховского периодически возникало передо мной в оранжевых отсветах огня, в мелькании теней на стенах, в тревожных снах, что преследовали меня с первых дней на Играх Ариев. Я видел его так четко, словно оно было выжжено в памяти раскаленным клеймом.
Наверное, его призрак будет преследовать меня всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь — какой бы долгой или короткой она ни оказалась. Он стал частью меня — невидимой тенью, что следует по пятам и напоминает о цене, которую приходится платить за силу, за власть и за право называться арием.
Пламя вздымалось все выше, и жар становился невыносимым. Языки огня лизали мою кожу, и я чувствовал, как она начинает трескаться и чернеть, как мясо отделяется от костей, как сама жизнь утекает из меня вместе с кровью, превращающейся в пар. Боль была чудовищной — она заполняла все мое существо, не оставляя места ни для мыслей, ни для чувств. Только агония, чистая и всепоглощающая.
Я закрыл глаза и провалился в спасительную тьму, смирившись с неизбежным. А затем резко распахнул их, рванувшись из огненного плена. Огонь и жар исчезли, перед глазами поплыли радужные пятна, и мне потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы сфокусировать взгляд и понять, где я нахожусь.
Над головой нависал потолок. Высокий, сводчатый, расписанный потемневшими от времени фресками, изображающими деяния древних князей. Не языки пламени, не небо над погребальным костром — просто потолок княжеской спальни.
Нахлынули воспоминания — обрывочные, бессвязные, похожие на разлетающиеся под порывом ветра страницы разорванной книги.
Зал приемов Псковского Кремля… Массивные гранитные колонны, подпирающие древние своды… Знамена на стенах, расшитые золотом гербы… Сотни глаз, следящих за мной с молчаливым недоверием и едва скрываемым презрением… Шепот за спиной — «мальчишка», «выскочка», «бастард»…
Коложский. Его самодовольная ухмылка. Его голос, полный яда и пренебрежения, когда он бросал мне вызов. Одиннадцать рун на его запястье, горящие золотым огнем. Уверенность в победе, читавшаяся на его надменном лице.
Бой — страшный, изматывающий, на пределе сил. Звон наших скрещенных мечей. Боль от бесчисленных порезов, которые оставлял его клинок. Кровь — его и моя, смешивающаяся на мраморном полу в причудливые узоры. Пот, заливающий глаза. Грохот собственного сердца в ушах. Понимание, что я проигрываю — медленно, неумолимо, удар за ударом…
Мой скачок — отчаянный, безумный, на последних крохах сил. Клинок, входящий в его плоть. Хруст разрубаемой кости. Его крик — не от боли, а от неверия. Голова князя, катящаяся по камню, оставляя за собой кровавый след.
И потом — темнота. Густая, вязкая, милосердная темнота, в которой не было ни боли, ни страха, ни тяжести ответственности, что давила на плечи с того момента, как я ступил на порог этого проклятого дворца. Только покой. Только тишина. Только блаженное забвение.
Погребальный костер, как и бушующее пламя, мне привиделись. Я лежал на кровати в собственной спальне — огромной, непривычно роскошной комнате с высоким потолком и тяжелыми бархатными портьерами на окнах, которые не пропускали ни единого луча света. Толстое пуховое одеяло укрывало меня до подбородка, а в камине напротив кровати потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные старинными гобеленами.
Надо мной наклонился встревоженный княжич Волховский. Мой адъютант Алексей, а не убитый мной Александр. На мгновение их лица слились в одно — одинаковые серые глаза, внимательные и чуть насмешливые; одинаковый разлет бровей; одинаковая линия подбородка, выдающая упрямство и своенравие; одинаковая посадка головы — гордая, надменная, почти вызывающая.
— Очнулся, наконец! — сказал Волховский и улыбнулся — широко, открыто, с той наглой непосредственностью, которая так раздражала меня в первый день нашего знакомства. — Вот что водка животворящая делает!
Он взял с тумбочки пустую бутылку и продемонстрировал ее мне с видом победителя. Темное стекло блеснуло в свете камина, и на этикетке я узнал дорогую марку — ту самую, что Алексей притащил в мой кабинет в день нашего знакомства.
— Ты же дал мне слово, что пить больше не будешь… — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим — горло саднило, словно я несколько часов отдавал команды.
— А я и не пил — ею тебя от крови оттирали! — обиженно ответил он, скривив губы в притворной обиде. — Вообще-то это была жертва с моей стороны. Великая жертва! Ты хоть представляешь, сколько стоит эта бутылка?
— Оттирали? — переспросил я и осознал, что лежу голый под толстым одеялом.
— Только не говори, что оттирал ты…
Мысль о том, что Алексей видел меня обнаженным и беспомощным, была неприятной. Не потому, что я стеснялся собственного тела — после месяцев в общих казармах Крепости, после совместных купаний с друзьями в ледяных ручьях, после перевязок прямо посреди боя подобная щепетильность казалась нелепой роскошью. Просто князь не должен показывать слабость, особенно перед теми, кому не доверяет. Слабость — это приглашение к предательству. Это дверь, которую нельзя оставлять открытой.
— Не волнуйся, твое достоинство не осквернено! — сказал Алексей и заговорщицки улыбнулся. — Тебя лечила сестра, я только салфетки водкой промакивал. Глаза отводил! Ну, почти всегда отводил. Пару раз не удержался — любопытство, знаешь ли. Но ничего выдающегося не увидел!
Вот же балабол!
Лада…
Я откинул голову на подушку и снова закрыл глаза. Сердце болезненно сжалось, а в груди разлилась знакомая тяжесть — та самая, что появлялась каждый раз, когда я думал
