как и предполагал Волховский в наших ночных беседах. Князья проверяли меня на вшивость, ожидая, что я откажусь от поединка. Или, что еще вероятнее, они ждали, что действующий член Имперского Совета вмешается и отменит бой под благовидным предлогом. «Юный князь еще не оправился от ран», «Традиция устарела», «Император не одобрит кровопролития» — сгодилось бы любое оправдание.
Моя слабость была бы продемонстрирована всем. Весть, о том, что мальчишка Псковский спрятался за спину Волховского, разнеслась бы по княжеству и Империи мгновенно, и мои дни на престоле были бы сочтены.
Рано или поздно нашелся бы кто-то достаточно смелый, чтобы устранить слабого князя, а затем Новгородский был бы вынужден искать нового Апостольного князя. Наверняка каждый присутствующий видел себя в роли родоначальника новой династии, но я не собирался дарить им такую возможность.
— Я принимаю вызов, — сказал я, поднимаясь с трона. Мой голос прозвучал твердо и спокойно — даже слишком спокойно для человека, которому только что предложили умереть. — Бой до смерти, победитель получает трон, но в случае моей смерти благословение и поддержку Императора не гарантирую.
Я усмехнулся и оглядел побледневшие лица присутствующих.
Коложский оторопел. Не испугался — нет, страха в его глазах не было. Мирослав Коложский был воином, закаленным в бесчисленных сражениях, и страх перед смертью он оставил где-то далеко в прошлом, но в его голове отчаянно крутились мысли. Мысли об Императоре.
Убить меня в честном поединке — одно дело. Традиция священна. Но что будет потом? Признает ли Новгородский победителя? Или обрушит гнев на убийцу бывшего зятя, и сотрет в порошок его род до седьмого колена?
Князь был бы рад отказаться от сражения — это было написано на его вытянувшемся, побледневшем лице, но он не мог. Если арий откажется от публичного вызова на бой, он будет посрамлен навсегда. Его будет ждать тот же удел, который планировался для меня — презрение.
Ловушка захлопнулась. Мы оба оказались в ней, и выбраться мог только один.
Я снял расшитую золотом синюю накидку — символ княжеской власти — и протянул ее Алексею Волховскому.
— Удачи, князь, — шепнул он, принимая накидку. — Я верю в тебя!
Я кивнул и повернулся к противнику.
Арии освободили пространство для битвы в центре зала, отступив к стенам и образовав широкий круг. Зрители затихли, и в наступившей тишине было слышно их напряженное дыхание и шорох одежд.
Коложский тоже готовился к бою. Он снял тяжелый парадный плащ, обнажив мускулистый торс под тонкой рубахой. Его меч — длинный, прямой, с простой гардой и рукоятью, обмотанной потертой кожей — выскользнул из ножен с тихим шелестом. Это было оружие воина, а не привыкшего к излишествам аристократа. Оружие, видевшее сотни боев и пивших кровь бесчисленных врагов.
Одиннадцать рун на запястье князя вспыхнули золотом, и яркий и плотный неоновый свет окутал его фигуру призрачным ореолом. Воздух вокруг него задрожал, словно над раскаленным камнем.
Я ответил тем же. Десять рун пульсировали под кожей, ожидая высвобождения рунной мощи, и я позволил Силе хлынуть по венам расплавленным золотом, наполнив тело привычным жаром.
Мир вокруг замедлился, звуки стали глуше, а цвета — ярче. Время словно загустело, превратившись в тягучую патоку.
Мы начали кружить друг вокруг друга — медленно, осторожно, как два волка перед схваткой. Наши мечи были подняты, острия нацелены в лица, а тени танцевали на мраморном полу, послушно повторяя каждый шаг.
Я изучал Коложского — как он ставит ноги, как держит корпус, как двигаются его широкие плечи перед выпадом. Он был хорош. Очень хорош. Это проявлялось в каждом движении — в том, как князь переносил вес с ноги на ногу, как держал клинок, как менял позы, словно перетекая из одной в другую.
Первый удар Мирослав нанес без предупреждения, проведя стремительный выпад в грудь. Я ушел в сторону, парировал и контратаковал. Его меч отбил мой, искры полетели в стороны, и мы разошлись.
Преимущество в одну руну — это много. Каждая руна добавляет силы, скорости, выносливости. Одиннадцать против десяти — разница между тем, кто диктует условия боя, и тем, кто вынужден подчиняться.
Коложский атаковал снова и нанес серию быстрых, экономных ударов. Каждый мог стать смертельным. Я отступал, парируя. Его техника была безупречной — каждое движение выверено, каждый удар точно рассчитан. Князь не тратил силы попусту.
Мой меч встретил его с оглушительным лязгом. Удар отдался в плечо и прошел болезненной дрожью по руке до локтя. Коложский был силен — сильнее, чем я ожидал. Он наступал, продавливал защиту, и заставлял отступать шаг за шагом.
Пылающий золотом клинок мелькнул в сантиметре от моего лица, и что-то теплое потекло по щеке. Кровь. Первая кровь в этом поединке. Я тряхнул головой, сбрасывая на пол тяжелые капли и сделал скачок назад.
Коложский был быстрее, сильнее и опытнее. Все, что говорил Гдовский о моей манере боя — все было правдой. Я сражался как берсерк, а Коложский — как мастер. И мастер побеждал.
Я изменил тактику. Перестал пытаться победить в прямом бою — этого я сделать не мог, и начал изматывать противника, пользуясь преимуществом в маневренности. Я отступал, кружил, заставлял гоняться за собой по всей импровизированной арене, наносил быстрые колющие удары и отскакивал, не позволяя контратаковать.
Я наносил мелкие раны: порез на предплечье, неглубокий укол в бедро, еще один в плечо. Это были мелкие раны, незначительные. Любая затянется через несколько минут благодаря рунной регенерации.
Это не была тактика тысячи порезов, план был иной. Кровь текла — немного, по капле, но текла. Боль отвлекала — едва заметно, на долю секунды. Ярость нарастала — медленно, исподволь.
Коложский начал злиться. Его губы сжимались в тонкую линию, мышцы шеи вздувались, а на челюсти напрягались желваки. Он привык побеждать быстро и чисто. А тут какой-то мальчишка вертелся под ногами юлой, и раз за разом нападал, ускользая, огрызаясь, и раня его снова и снова.
— Сражайся, щенок! — прорычал князь. — Или ты умеешь только бегать?
— Умею, — ответил я. — А еще умею ждать. Ждать, пока ты устанешь!
Это была полуправда. Я тоже уставал — мышцы горели, дыхание рвалось, пот заливал глаза. Но я был моложе. Мое сердце билось ровнее, легкие работали мощнее, ноги держали тверже. Я мог продолжать это дольше, чем Коложский, и он это понимал, а понимание злило его еще больше.
Князь бросился вперед скачком — мощно, безудержно, вложив в атаку всю силу одиннадцати рун.
