Серия сокрушительных ударов обрушилась лавиной. Я отступал, парируя, и каждый блок отдавался болью в руках. Коложский буквально пробивал мою защиту, заставляя сгибаться под натиском чудовищной мощи.
Удар в плечо. Клинок рассек мундир и кожу, оставив длинную кровоточащую рану на левом плече. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но я загнал ее внутрь. Еще удар — в правый бок, алый росчерк в прорези ткани и кровь, текущая по коже. Снова удар. И снова. И снова…
Коложский торжествовал. Я видел в его глазах огонь победы, уверенность в скорой развязке. Еще несколько ударов — и я упаду. Еще несколько секунд — и все будет кончено. Но именно этого я ждал. Этого момента. Этой секунды.
Когда человек уверен в победе, он расслабляется и начинает делать ошибки. Это знание было вбито в меня тренировками с Гдовским, выжжено на подкорке мозга многочисленными боями на Играх.
Когда воин наблюдает за слабеющим противником, он думает о триумфе, а не об осторожности. Он уже видит себя победителем, уже слышит восторг толпы. И в этот момент, между уже проведенной атакой и следующей, он наиболее уязвим.
Коложский замахнулся для финального росчерка мечом — того, что должен был снести мне голову. Он планировал классический удар сверху, усиленный всей мощью одиннадцати рун. Его меч взлетел высоко, а тело развернулось для сокрушительного замаха, обнажая правый бок. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно.
Я скакнул буквально на метр, и появился справа от него — там, где он не ждал, там, где защита была слабее всего, и ударил в руку, которая держала меч. Клинок прошел насквозь, рассекая мышцы, сухожилия и кость.
Крик Мирослава был страшным. Он кричал не от боли, а от неверия. Его меч вылетел из обмякших пальцев и со звоном упал на мраморный пол. Отрубленная часть руки — от локтя до кисти — последовала за ним, ударившись о камень с влажным, отвратительным шлепком.
Кровь хлынула из обрубка руки, и Коложский покачнулся. Его лицо исказилось от боли и злости — он смотрел на культю, на кровь, брызжущую из раны, и не мог поверить в происходящее. Не мог осознать, что только что проиграл. Что мальчишка, которого он собирался убить между делом, отрубил ему руку.
Но бой не был окончен.
Я знал, что должен сделать. Знал с того момента, как принял вызов. Знал, что пощады не будет — не может быть. Если оставлю Коложского в живых, он станет вечным врагом. Калекой, жаждущим мести. Напоминанием о моей «мягкости», которую каждый в этом зале примет за слабость.
Князья Псковской земли должны увидеть перед собой не мальчишку, случайно победившего ветерана. Они должны увидеть хозяина, который карает врагов без жалости и колебаний. Который может быть милостив — но выбирает не быть.
Коложский попытался атаковать левой рукой — инстинктивно, отчаянно, уже понимая бессмысленность этого жеста. Он качнулся вперед, его здоровая рука метнулась к моему горлу. Но движение было слишком медленным, слишком неуклюжим. Боль от раны затуманивала его разум, потеря крови ослабляла тело с каждой секундой.
Я отступил на шаг и ударил снова.
Клинок вошел в его икру, разрубая мышцу и кость. Князь рухнул на колени, захлебываясь криком. Кровь вытекала толчками из двух ран — из обрубка руки и ноги, образуя расползающуюся под князем алую лужу.
Тишина в зале была абсолютной. Ни шороха, ни вздоха, ни шепота. Только хриплое, булькающее дыхание Коложского и мое собственное — тяжелое, но ровное.
Я обошел его кругом, глядя на поверженного противника сверху вниз. Он поднял голову — медленно, с трудом, словно она весила тонну. Его глаза — те самые серые, холодные глаза, что смотрели на меня с таким презрением всего несколько минут назад — теперь были полны боли и странного, мрачного смирения.
— Добей… — прохрипел он. — Добей, щенок… Не… Не тяни…
Я поднял меч, и золото клинка блеснуло над головой. Я смотрел на Коложского, и странная пустота заполняла мою грудь. Не торжество, не жалость, не ненависть, а именно пустота. Холодное безразличие человека, делающего то, что должен.
Мой удар был точным и сильным. Голова Мирослава покатилась по мрамору, оставляя за собой кровавый след, и замерла у подножия трона. Тело князя мгновение постояло на коленях, а затем медленно завалилось набок.
Я стоял над трупом Коложского, едва держась на ногах. Боль от многочисленных ран, которую я так старательно загонял внутрь себя, хлынула наружу обжигающей волной. Парадный мундир был изорван и пропитан кровью — моей и чужой. Руки дрожали от усталости, ноги подкашивались, а перед глазами плыли радужные круги.
Я не мог позволить себе упасть. Не здесь. Не сейчас. Не перед этими людьми.
Я оглядел притихший зал. Две сотни пар глаз смотрели на меня — и в этих глазах я видел то, чего в них не было минуту назад. Не уважение — до него еще далеко. Не лояльность — ее нужно заслужить. Я видел страх. Страх перед человеком, который только что зарубил одного из сильнейших воинов княжества. Страх перед мальчишкой, оказавшимся совсем не таким слабым, как они думали.
— Будем считать, что первое знакомство прошло успешно, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы его услышали все. — Канцелярия назначит даты, в которые вы должны будете явиться для личной аудиенции.
Я сделал паузу, обводя взглядом побледневшие лица.
— И я настоятельно не рекомендую бросать мне вызовы!
Я повернулся и пошел к выходу из зала. Каждый шаг давался с трудом — ноги подгибались, мышцы отказывались повиноваться, а раны пульсировали жгучей болью. Но я шел. Шел ровно, не качаясь и не оглядываясь.
До выхода из зала я дошел самостоятельно, ощущая, как парадный мундир пропитывается кровью. За дверьми меня подхватили на руки двое гвардейцев, и свет в моих глазах померк.
Глава 7
Самонадеянный идиот
Я лежал на смертном одре, и погребальный костер поло мной был уже был подожжен. Языки пламени плясали вокруг меня — оранжевые, жадные, ненасытные, и пожирали аккуратно сложенные поленья с сухим треском. Жар обжигал кожу, дым забивался в ноздри едкой горечью, а в ушах стоял гул огня, похожий на рев разъяренной Твари. Я пытался пошевелиться, но тело не слушалось — руки и ноги словно налились свинцом, а веки были такими тяжелыми, что поднять их не представлялось возможным.
Огонь подбирался все ближе. Я чувствовал, как вспыхивают волоски на руках и ногах, а
