позволил этому случиться.
— Я зарастила все порезы, шрамов не останется, — Лада сделала еще шаг. — Но кровопотеря была очень большая, а я только начинающая целительница…
Она села на край кровати, и ее рука — теплая, мягкая, с длинными тонкими пальцами — обхватила мою. Прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. По всему телу — от кончиков пальцев до макушки.
— Давай проведем второй сеанс, — предложила она.
— Нет, — мягко возразил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Тебе самой целитель нужен! Посмотри на себя — краше в гроб кладут! Еще немного, и тебя саму придется лечить! Или хоронить!
— Мне кажется, что самым лучшим целителем для сестры будешь ты! — весело сказал Алексей.
Он встал со стула, на котором сидел, и потянулся — демонстративно, с хрустом разминая затекшие плечи. На его губах играла знакомая ухмылка — наглая и многозначительная.
— Разреши откланяться, князь — мне необходимо подготовить сводку последних новостей и план работы на сегодняшний день! — Он подмигнул мне — нагло и заговорщицки. — Арий сделал свое дело — арий может уходить!
— Подожди! — попытался остановить его я, чтобы не оставаться с Ладой наедине.
Я знал наверняка, чем закончится наше уединение. Знал и боялся — не ее, а себя. Боялся того, что могу сделать, оставшись с ней один на один. Боялся собственной слабости, собственного необузданного желания, собственной неспособности ему сопротивляться.
— Алексей, стой!
Но Волховский сделал вид, что меня не услышал. Он направился к двери, насвистывая какой-то развеселый мотивчик, и вышел из спальни, аккуратно затворив за собой дверь.
Щелкнул замок, и я остался один на один с женщиной, которую любил. Которую предал — или думал, что предал. Которую прогнал — жестоко, несправедливо, не выслушав объяснений. Которая все равно вернулась — несмотря ни на что.
Удружил адъютант! На следующей тренировке по арене его гонять буду до потери сознания. Буду заставлять отжиматься, бегать, прыгать и ползать, пока он не взмолится о пощаде. А потом заставлю все повторить — просто чтобы он запомнил, что бывает с теми, кто оставляет своего князя в неловкой ситуации.
Тишина, наступившая после ухода Алексея, была оглушительной. Я слышал только потрескивание дров в камине, едва различимый шелест портьер от сквозняка и собственное дыхание — слишком частое, выдающее волнение.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Лада, крепче сжав мои пальцы.
— Неплохо, — я рывком сел на кровати, высвободив ладонь из ее руки.
Движение далось с трудом — голова закружилась, а перед глазами поплыли темные пятна. Комната качнулась, накренилась, словно палуба корабля в шторм. Но я заставил себя выпрямиться, заставил себя посмотреть ей в глаза. Не как больной — как князь. Не как бывший любовник — как человек, который принял решение и намерен его придерживаться.
— Снова готов к ратным подвигам!
Это была ложь. Очевидная, неуклюжая ложь. Я был слаб. Любой из присутствовавших на собрании князей мог бы сейчас прийти и убить меня голыми руками — и я не смог бы оказать ни малейшего сопротивления.
— Ты избегаешь меня, — тихо сказала Лада и отвела взгляд. — С того самого дня, как мы вернулись с Игр. Избегаешь встреч, избегаешь разговоров, избегаешь даже смотреть в мою сторону. Я чувствую это. Чувствую, как ты напрягаешься каждый раз, когда я вхожу в комнату. Как отводишь взгляд. Как находишь любой предлог, чтобы уйти.
Ее голос звучал ровно, почти безэмоционально, но я слышал в нем скрытую боль. Боль, которую она пыталась спрятать за маской спокойствия. Боль, которую я причинил ей своим молчанием, своим отчуждением, своим трусливым бегством от разговора, который следовало провести много недель назад.
Она замолчала и глубоко вздохнула — словно собиралась с духом перед прыжком в пропасть. Словно готовилась произнести слова, которые могут все изменить. Или все разрушить.
— Если хочешь, я уеду домой прямо сейчас⁈
Я надеялся уйти от этого разговора. Надеялся отложить его на потом — на завтра, на неделю, на месяц, на вечность. Не потому, что он был мне неприятен или я боялся услышать правду. Наоборот — я боялся правды, которую мог высказать сам.
Я помнил, как хорошо нам было вдвоем на Играх. Помнил ее губы — мягкие и требовательные. Волосы, пахнущие лесными травами. Помнил ее кожу — светящуюся в лунном свете, когда мы ласкали друг друга на берегу ручья. Помнил тихие стоны, что срывались с ее губ, помнил ее пальцы, впивавшиеся в спину и оставлявшие следы, которые потом саднили приятной болью.
Я помнило все — каждый изгиб ее тела, каждый вздох, каждое прикосновение. Каждую ночь, проведенную вместе. Каждое утро, когда я просыпался с ее головой на моем плече в подвале Крепости.
Я боялся, что не сдержусь. Боялся, что сделаю то, чего делать не следует. Боялся, что предам Забаву — так же, как Лада когда-то предала меня.
— Твой контракт еще не закончился, — ответил я, стараясь, чтобы мои слова звучали холодно и равнодушно. — Ты целительница на службе Псковского княжества. Мы нуждаемся в твоих услугах.
Слова были правильными. Слова были разумными. Слова были именно теми, какие следовало произнести. Но они обжигали горло, словно расплавленный свинец. Каждое слово было ложью — не по форме, но по сути.
— Я виновата перед тобой, — Лада повернулась ко мне, и в ее глазах блеснули слезы.
Она больше не пыталась их сдерживать, и слезы потекли по щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже.
— Виновата и знаю это. Я предала тебя тогда, с Тульским. Я должна была рассказать все, должна была объяснить, почему я это сделала, что чувствовала, о чем думала…
— Я не хочу ворошить прошлое! — перебил ее я, и мои слова прозвучали резче, чем я рассчитывал.
Голос сорвался на крик — неожиданно для меня самого. Вся боль, которую я копил эти месяцы, вся обида, все разочарование — все это выплеснулось наружу в один миг.
— Не хочу взаимных претензий и объяснений — все, что случилось на Играх, останется на Играх! Так гласит традиция! Так будет и с нами!
Я замолчал, тяжело дыша. Сердце колотилось как сумасшедшее, а руки дрожали — не от слабости, а от напряжения. От усилия, которое требовалось, чтобы не притянуть ее к себе прямо сейчас. Чтобы не зарыться лицом в ее волосы. Чтобы не сказать
