тот, который еще в штабе выглядел сильно злым, держал винтовку дулом чуть к земле. Из нее он только что убил пленного. Фриц лежал на боку с простреленной грудью.
— Бежать хотел. — Бледный боец повернулся, уставился на нас. — Бежать, товарищ батальонный… комиссар. — Он очень сильно нервничал, дыхание участилось, руки подрагивали от напряжения.
Я понимал, что красноармеец врет. Голову могу дать на отсечение, парень толкнул своего напарника, чтобы сделать вид, будто это сделала немец. Тот опешил, заорал, но красноармеец пристрелил его без всякой жалости. Пленного.
Понимал ли это Потапчик? Думаю да, он был толковым человеком, въедливым и подмечающим мелочи.
— Красноармеец. Ты понимаешь…
— Да, товарищ батальонный комиссар. Готов понести… — Он сбился, голос его дрожал. — Он, он бежать хотел. Товарищ комиссар.
— Боец. Этот пленник был нужен. И. Он пленный! — Продолжал давить на него Савелий Иванович. — Ты понимаешь, что это трибунал?
— Понимаю, товарищ комиссар. Я… Я кровью искуплю. В первых рядах завтра, в обороне. Я готов. — Говорил сбивчиво, но я понимал, что этот парень все для себя решил. Молодой, двадцати еще нет, это точно. А в глазах не растерянность, нет. Злость еще не угасшая.
— Товарищ… — Начал было я.
— Отставить. — Процедил Потапчик. — Оружие сдать. Стрелка взять под стражу. — Это уже относилось к напарнику стрелка. — Разберемся. Выполнять.
Сидящий на земле и не очень понимающий, что произошло второй красноармеец, поднялся.
— Ты зачем? — Непонимающе проговорил он, пялясь то на немца в луже крови, то на сотоварища своего. — Ты зачем?
— А как! Как иначе! — Юнец дрогнул, уставился на него, перевел взгляд на нас с комиссаром. — Как⁈ У меня сестра… младшая… — Голос его сломался, вот-вот и расплачется.
Я не спеша двинулся к нему, смотрел в глаза.
— Боец, оружие опусти. Здесь все свои. — Шаг, второй. — Показал рукой, ладонью, медленно на землю. — Что с твоей сестрой? Что случилось?
— Что? Товарищ батальонный комиссар знает. Он же сам нам… Сам газеты. — Слезы потекли из глаз стрелка.
Я сделал еще шаг, второй.
— Говори. Что случилось, здесь же все свои?
— Свои! А он! Он! Они же! Они все! Сволочи.
Рука его дрожала, вот-вот и сделает что-то нехорошее, сорвется, пальнет в кого-то. Но я был уже рядом.
— Что с твоей сестрой? — Спросил я участливо, хотя понимал ответ. И от осознания этого на душе горько стало.
— Нет! Не отдам! Убью!
Он резко попытался вскинуть винтовку, но мне удалось достаточно близко подобраться. Рывок, и поднимаемое медленно и неумело оружие я перехватил. Выдал парню знатную оплеуху, от которой он полетел на землю. Оружие выкрутил, не пинал, не бил, просто отобрал.
А он дернулся и сжался, заревел как мальчишка.
Я отдал мосинку второму бойцу. Глаза того навыкате, стоит смотрит ни жив ни мертв. Не понимает что творится.
Сам присел возле стрелка.
— Убили… Сволочи… Убили ее… — Стонал он и ревел. Слезы лились градом, а судорога пробивала тело. — Убили… Ее… — Повторял. — Сестренку мою… Я их всех! Всех!
Сука война.
Злость накатила. К глазам подступили слезы. Такая боль, скорбь, неимоверная жалость и к нему, потерявшему родного человека, и ко всем таким же как он. Но… Но что сделаешь, если такая жизнь. Не мы их звали, они сами пришли. И одолеть, наша задача. Чтобы поток смертей остановился, чтобы дети могли спокойно играть во дворах, ходить в школу. Мы должны победить! Враг будет разбит! Победа будет за нами! И в майский день над их Рейхстагом будет реять наш алый флаг.
Положил руку на плечо бойца. Дал понять, что он не один.
— Я понимаю. — Прошептал. — Я все понимаю. Но… Но есть приказ, устав. Мы на войне.
Он подергивался, дрожал.
Подошел комиссар, уставился на нас, не знал что сказать.
— Сестра у него. — Проговорил я, ощущая гнетущую, давящую в груди боль. — Сестра.
С трудом слезы сдержал. Казалось бы, тертый калач, а чужим горем так наполнился, что сердце закололо.
— Я знаю. — Холодно проговорил Савелий Иванович. — Знаю.
На миг мы замолчали. Смотрели друг на друга. И внезапно я понял, что не будет ко мне больше вопросов. Увидел в глазах моих этот человек то, что не могло быть у шпиона или диверсанта, и у дезертира-побегушника не могло быть. Эмоции такие невозможно передать, подстроить. Поверил Потапчик мне здесь и сейчас.
Внезапно тишину нарушил дробный стук копыт и ржание. Я вскинулся.
— Под арест его. — Холодно повторил приказ Савелий Иванович замершему рядом с нами бойцу. — Что там еще за черт?
— Всадник! — Выкрикнул дозорный, сидевший наверху склона. — Сюда идет! Наш.
Минута, и взмыленный, запыхавшийся боец, слетел с еле живого скакуна на краю оврага, скатился вниз. Лошадь приняли без него, повели поить. А он, увидев нас, подбежал, отдал воинское приветствие.
— Здра… Здра… вствуйте… товарищи… — Голос его сбивался, слова давались с трудом, с придыханием. Но наконец он пришел в себя, набрал побольше воздуха в легкие. — Я из Советского, из сто девятнадцатой бригады.
— Что там? — Нахмурился комиссар.
— Связи нет. Два часа назад стали отходить.
Глава 12
Лицо Савелия Ивановича дрогнуло. На щеках заиграли желваки.
— Что же мы. — Процедил он. — Как в сорок первом, что ли.
Но почти сразу он пришел в себя.
— Связь с дивизией есть, надо доложить. Срочно.
— Да. — Кивнул усталый вестовой. — Куда мне?
Мы все вернулись в штаб. Первым вошел Савелий Иванович, вестового я пропустил перед собой и вошел последним.
Комбат тяжело дышал, откинулся назад, запрокинул голову. Судя по всему, его мутило. Контузия давала о себе знать. В госпиталь капитана надо, старший военфельдшер был прав. Нечего геройствовать и в таком состоянии пытаться воевать. Ни к чему хорошему это не приведет, сам погибнет и людей подведет.
— Здравия… — Начал было вестовой, вытягиваясь по струнке и действуя по уставу.
Но начальник штаба прервал все это, раздраженно махнул рукой.
— Докладывай, красноармеец. Откуда, куда и что? — Он поднял усталый взгляд от карты. Даже не удосужился узнать, что там произошло на улице. Для него инцидент оказался неважным, что несколько насторожило меня. Видимо все и
