капсюлей Dugot, (дегтярных) у меня ничего нет.
Твой
Ф. Достоевский.
Р. S. Боюсь соболезнований, боюсь визитов — Жакеляр, батюшки. Пожалуй Анна Ивановна придет.
Д.
Дети говорят о тебе и Федя спрашивает где ты теперь на Любани или нет; и почему так медленно.
На второй странице двумя детскими почерками написано:
Милая моя мамочка как ты здарова цалую тебя Люба.
Мамаа прежяй скорее Федя.
Петербург 19 Июля/79
Четверг
Милый друг Аня, пишу тебе в 8 часов вечера, а сам падаю от усталости. Никогда я больше не страдал усталостью и бессилием как в эту минуту. Голова кружится, в глазах рябит. Пишу и не вижу что пишу. — Дорогой хотя и все почти спал, но ослабел как 5-ти летний ребенок, и что со мною будет до Берлина — не понимаю. Остановился в Знаменской Гостиннице. Сначала дали № отвратительный в котором я в первый же час простудился — окнами на север, тесно, мрачно. Перешел в другой № (250 к.) и теперь хорошо. Ахенбах и Колли деньги дали, но очень долго качали головами и ахали не знаю почему. Затем визировал паспорт в Больонском посольстве, затем был у Победоносцева, не застал дома, каждый день бывает, вчера был, а сегодня нет. Оставил карточку. Затем купил сак — несколько больше моего, 8 р. и я уверен, что содрали лишнее. В Гостинном же купил и носки 3 пары по рублю и 3 пары по 65 коп. (насилу нашел и не знаю еще хорошо-ли). Купил гребенку 80 коп. (мою оставил дома). Был на квартире. Квартиру напротив нашей наняли только сегодня и переехали жильцы. Сак старый отвез к Кранихфельдам, они были дома, у них все чисто, по жалуются на тараканов-пруссаков. Ужасно много. Чорных же в моем кабинете ни одного. Действительно может быть чорные к деньгам (прослышали Карамазовых), а перебрался Кранихфельд мигом и исчезли. К ним нанялась в кухарки Пелагея (Поля) — можешь представить. Я ее видел, стряпает, жалко смотреть. — Финикова, прикащик у Кузьмина, Филипп парикмахер, только что взглянув на меня все восклицали: «О боже как вы изменились, как вы похудели, что, вы были больны?» И это конечно не потому что я измучился ночью. Нет Аня, плохо мне, и если Ems не поможет то уж и не знаю что будет. В Старой Руссе я себя хуже почувствовал. Но в Петербурге, все здесь говорят, было еще сырее, еще дождливее.
Что вы все? Все об вас думал. Что мои ангельчики, Лилюк, да Федул? Голубчики, еслиб только знали как я их люблю. До свидания Аня, обнимаю тебя. Кладу перо, если буду еще писать упаду в обморок. Целую тебя и всех вас, Федю и Лилю. Скажи чтоб были тебе послушны и меня любили.
Твой весь
Ф. Достоевский.
Hôtel St. Petersbourg
Unter den Linden, комната №15.
Berlin 22 Июля/3 Августа/79
Милый друг мой, дорогая моя женочка Аня, сейчас приехал в Берлин, утром в 7 часов (Воскресение), и во 1-х об себе: Приехал совершенным молодцом, хоть еще столько же проехать. Даже спать совсем отучился. Правда, в вагоне случалось дремать и даже спать скрючившись, но что это за спанье! А потому подивись какой богатырь твой муженек, я и не надеялся тем более что в Петербурге, в Знаменской гостиннице, до того были расстроены нервы что совсем не выспался, много что проспал ночью часов 5. Может быть и теперь мое молодечество есть только напряжение нервов. Ну вот об моем здоровьи. Историческая часть дороги не богата: одно хорошо что погода была прекрасная. Да и в Петербурге оба дня как я пробыл были восхитительные. Значит я увез от вас хорошую погоду, потому что до меня в Петербурге был ливень и куда ни являюсь везде хорошая погода. Что же до Старой Руссы, то там мое благодетельное влияние было пересилено злым влиянием Анны Ивановны, а потому погода была постоянно дурная. Но о сем довольно. Еще по дороге в Петербург встретился мне в вагоне доктор Тицнер и был очень искателен, да подходил рекомендоваться и знакомиться Львов, которого ты видела на станции, был чрезвычайно любезен и дал мне знать, что имеет придворное звание (камер-юнкер вероятно) и командовал санитарным отрядом в войну по поручению Александры Петровны. Великолепный букет Кат. Прокофьевны до того пустился пахнуть ночью, что у меня голова даже разболелась: подъезжая к Чудовой я его бросил из вагона в лес (не везти же было далее) и тем кончилось его существование. Она только не дала мне с вами проститься. Ты не поверишь как мне грустно было, особенно но вечерам, вспоминать всю дорогу об детках и о тебе! И чем дальше тем больше будет это. Надо копить Аня, надо оставить детям, мучает меня эта мысль всегда наиболее когда я приближусь лично к коловращению людей и вижу их в их эгоизме, например в дороге. — Выехал из Петербурга удобно, в вагоне было просторно и кое как даже спал, но со 2-й половины дороги поминутно подсаживались поляки и немцы и было не до спанья. — Когда пересели на немецкую дорогу рекомендовался мне один жидок доктор, из Петербурга, лет 50 (друг Тинкера, служит в Максимил. лечебнице едет в Висбаден от ревматизма) — очень меня развлекал дорогою и служил мне переводчиком с немцами. Но особенно заботился об нас один коллоссального росту пожилой немец, укладывал меня спать и оберегал от мошенничества кельнеров на станциях. А мошенники невообразимые и на станциях и в Берлине: стоит 15 пфенигов, а он запросит 40, дашь полмарки за кофей (25 пфенигов) а он сдачи 25 пфенигов не принесет вовсе и это
