развернуты, а руки — сложены на коленях с достоинством опытного царедворца, привыкшего часами ждать аудиенции у высокопоставленных особ.
Козельский не был красив даже в молодости. Узкое, вытянутое лицо с длинным носом и тонкими бескровными губами. Подбородок, уходящий в дряблую шею. Уши — большие, оттопыренные, с мясистыми мочками. Но в нем проявлялась особая порода, которую невозможно ни купить, ни подделать — порода человека, всю жизнь купавшегося во власти, испившего ее яд и выжившего.
— Я изучил записи Веславы, которые вы любезно мне передали, — начал я, перебирая на столе стопку ровно исписанных листов.
Почерк моей покойной жены был мелким и аккуратным, почти каллиграфическим — почерком человека, привыкшего к систематической работе с документами. Она вела эти записи в течение месяца, фиксируя каждый аспект управления княжеством, каждую значимую финансовую операцию, каждое кадровое решение. И чем глубже я погружался в них, тем яснее понимал, насколько сложным и запутанным был механизм власти, который мне предстояло себе подчинить.
— Записи оказались весьма познавательны, — продолжил я, откладывая бумаги в сторону. — И благодаря им я понял, что ошибался по поводу должности, которую вы занимали при моем…
Я поморщился, потому что едва не сказал «при моем отце». Фраза застряла в горле, словно горький ком желчи. Игорь Псковский не был мне отцом — был лишь тем, кто когда-то оплодотворил мою мать. Биологическим источником половины моих генов, не более того. Настоящим отцом я по-прежнему считал князя Изборского — человека, который меня вырастил, который учил держать меч и ездить верхом, который читал мне сказки на ночь и утирал слезы после бесконечных тренировочных боев.
— Вы были правой рукой Апостольного князя и фактически управляли администрацией княжества⁈ — торопливо закончил я.
Козельский выдержал мой взгляд. Его бледные веки за стеклами очков не дрогнули, губы не шелохнулись.
— Все так, мой князь, — старик уверенно кивнул. — Я служил Роду Псковских всю свою сознательную жизнь. Пятьдесят четыре года при дворе, если быть точным. Начинал мелким писцом в канцелярии при деде нынешнего… Простите, при деде покойного князя. Дослужился до управляющего при его отце. А при Игоре Владимировиче стал его правой рукой.
Он замолчал, ожидая моих следующих вопросов. В этом молчании не было ни подобострастия, ни вызова — лишь терпеливое ожидание. Козельский явно привык к такой манере общения с князьями: отвечать только на заданные вопросы, не болтать лишнего и держать язык за зубами. Ценное качество для человека его положения.
Я поднялся из скрипучего кресла и подошел к окну. За толстым стеклом открывался вид на внутренний двор Кремля — заснеженный, пустынный, освещенный лишь редкими фонарями.
— Давайте очертим круг ваших текущих обязанностей, — сказал я, не оборачиваясь. — Чтобы я понимал, кому отдавать приказы и кто будет нести ответственность за их исполнение.
Я услышал, как Козельский пошевелился в кресле — едва уловимое шуршание ткани о кожу.
— Мне подчиняются все гражданские службы княжества, — ответил он после недолгого раздумья. — Казначейство, суды, почта, дорожные службы, городские управы, сборщики податей и прочие. Все чиновники, от самого мелкого писца до городских голов, получают жалованье из моих рук и отчитываются передо мной. Военные, за исключением Императорской гвардии, всегда подчинялись только лично Апостольному князю.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Учитывая, что вы только приступили к управлению княжеством, — продолжил он тише и осторожнее, — я взял на себя смелость временно взять под контроль и их. Командиры дружины, начальники застав, коменданты крепостей — все они сейчас докладывают мне о состоянии дел и получают от меня приказы о распределении ресурсов и ротации личного состава.
Я резко обернулся. Козельский сидел неподвижно, но я заметил, как напряглись мышцы его шеи, как чуть сузились глаза за стеклами очков. Он ожидал вспышки моего гнева — и готовился ее принять.
— Иван Федорович, — спокойно произнес я, — я ценю любое проявление инициативы. Более того, я понимаю, что вы действовали из лучших побуждений, стараясь сохранить управляемость княжества в переходный период.
Я сделал паузу, глядя в глаза старику. Он не отводил взгляда, и в них мелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Впредь прошу согласовывать такие действия со мной, — закончил я, позволив голосу стать тверже. — Военные силы княжества — слишком важный инструмент, чтобы им распоряжался кто-либо, кроме апостольного князя. Даже временно. Даже с самыми благими намерениями.
Козельский покорно склонил голову.
— Я понял, князь. Прошу прощения за самоуправство. Этого больше не повторится.
— Организуйте мне встречу с назначенным Императором воеводой, — распорядился я, возвращаясь к столу. — Хочу лично оценить состояние гарнизона и познакомиться с командирами.
— Будет исполнено, князь. Могу устроить аудиенцию завтра после полудня, если это вас устроит.
Я кивнул и опустился в скрипучее кресло.
— Итак, — произнес я, сложив руки на столе, — фактически вся власть в Псковском княжестве принадлежит вам?
Вопрос был провокационным. Любой другой на месте Козельского начал бы оправдываться, юлить и изворачиваться. Но старый царедворец излучал абсолютное спокойствие и даже позволил себе едва заметную улыбку.
— Власть принадлежит вам, мой князь, — невозмутимо возразил он. — Я лишь инструмент. Надежный проводник вашей воли, не более того. Каждое мое решение озвучивалось от имени Апостольного князя и во исполнение его распоряжений. Теперь — от вашего имени и во исполнение ваших распоряжений.
Хороший ответ, правильный. Слова опытного царедворца, который понимает, что власть — это не только возможность отдавать приказы, но и ответственность за их последствия. Козельский умело перекладывал эту ответственность на князей, сохраняя за собой реальные рычаги управления.
— А чем занимается тиун и его многочисленные подчиненные? — спросил я, меняя тему на менее скользкую.
По записям Веславы выходило, что тиун — официальный глава княжеской администрации — был не более чем декоративной фигурой. Человеком, который подписывал бумаги и произносил речи на официальных церемониях. Но мне хотелось услышать это от самого Козельского.
— Выполняют мои распоряжения, — ответил старик, и на сей раз позволил себе улыбнуться чуть шире. — Точнее, ваши приказы, транслированные мной, — поправился он, склонив голову. — Тиун — достойный человек, исполнительный и преданный. Но он не обременен излишней инициативностью.
Я хмыкнул. Козельский не скрывал цинизма, но это был здоровый, практичный цинизм человека, много лет варившегося в котле придворных интриг. Он не пытался казаться лучше, чем был, не прятался за красивыми словами. И это вызывало определенное уважение.
— Вече, нужно
