поговорить об иллюстрациях к опухолям.
Брови у наставницы поползли вверх, и девушка поспешила продолжить:
– Думаю, я смогла бы предоставить вам гораздо более точные зарисовки, на которых будет легче рассмотреть волокна и различные структуры.
– Небось, из какой‐нибудь английской книжки? – пренебрежительно поинтересовалась доктор Маренко.
– Нет, dottoressa. Я училась живописи и в свое время сделала множество анатомических иллюстраций. Могу принести одну в качестве примера.
Мысленно Нора молилась, чтобы не покраснеть, и с усилием подняла подбородок, как будто внутренне не дрожала всем телом.
– Ну надо же, – Маренко неожиданно улыбнулась, – Манцолини среди нас. Врач и художница разом.
Девушка открыла рот, чтобы воспротивиться сравнению с легендарной преподавательницей Болонского университета, знаменитой Анной Манцолини, чьи восковые фигуры, известные всему научному миру, превратили действующее учебное заведение в музей чудес. Но доктор Маренко не дала ответить.
– И давно ты занимаешься врачебной практикой? – поинтересовалась она.
На секунду Нора опешила. Она никогда не практиковала, тем более официально, и…
Магдалина снова улыбнулась:
– Ну же, не тушуйся. Единственные студенты с таким же опытом, как у тебя, – это сыновья врачей или хирургов. Мой отец тоже был хирургом, и, когда он отсутствовал, практику у нас в городе я вела сама. А попутно училась и у него, и у матери. Она получила лицензию в Болонье, и сюда же отправили меня, когда мне стукнуло восемнадцать, хотя, конечно, женщин здесь меньше, чем во времена моей матери.
– Я считаю чудом, что мы тут вообще есть, – призналась Нора и прикусила язык. Доктор Маренко еще обидится, что она поставила себя на одну доску с опытным зрелым врачом, которая орудовала скальпелем почти столько же, сколько Нора живет на свете.
Но, вместо того чтобы ощетиниться, Маренко улыбнулась еще шире:
– Для английской девушки это, конечно, чудо. Мне грустно видеть, что наши ряды редеют. Во времена моей матери, когда победили Наполеона и французских оккупантов и женщин наконец вновь приняли в университет… А ты знала, что потом их всех выгнали?
Нора покачала головой.
– Да уж, это был позор: пытаться разрушить нашу давнюю традицию воспитывать женщин-ученых, но с тех пор трагедия еще усугубилась. С каждым десятилетием все меньше женщин подают заявления, все меньше поступают учиться, все меньше получают лицензии. Хотя врачебной практикой мне заниматься разрешено, но лекции читать приходится в частном порядке, поскольку университет больше не принимает на работу женщин. Двери высшего образования постепенно закрываются для нас, и закроются навсегда, если мы капитулируем. Помни, что мы, женщины, столь же талантливы и умелы, как и наши коллеги-мужчины, а в некоторых отношениях даже лучше. У тебя, например, руки маленькие.
Девушка взглянула на свои пальцы, желая, чтобы манжеты у нее были такими же красивыми, как у Маренко, а не из мнущегося, легко выцветающего льна.
– Вы не первая мне это говорите. – То же самое о ее руках сказал Дэниел, когда она склонилась над умирающим мужчиной. Нора разгладила складку на юбке, пытаясь прогнать приступ тоски по дому. – Когда я осиротела, меня взял к себе Хорас Крофт. Он учил меня медицине дома, но присутствовать на занятиях или на лекциях не разрешал.
– Он тебя хорошо прятал, да?
Вспомнив последние события лондонской жизни, Нора поджала губы.
– Получается, не так уж и хорошо.
– Ладно. Теперь тебе не нужно скрываться. Особенно после того, как все узнали, что ты ученица такого выдающегося хирурга.
Нора метнула на Маренко взгляд, ища на лице сарказм, но увидела лишь оживленность.
– Кстати, об эфире… – Магдалина отодвинула фарфорового слоника, чтобы положить бумаги. – Чему ты можешь меня научить в этой области?
Нора моргнула.
– Всему, что захотите, dottoressa.
– Отлично, – отозвалась доктор Маренко и принялась просматривать рисунки, которые показывала во время своей лекции, четкими скупыми движениями перекладывая их из одной стопки в другую, пока не дошла до изображения фиброзных опухолей. Его она стала изучать подробнее, продолжая говорить: – В обращении с эфиром я совершенный новичок. И хочу, чтобы ты меня этому научила. Уж очень велики у него возможности, а в вашей технике методичности больше, чем у всех других, кого я наблюдала. И договоримся мы так: я не плачу за обучение тебе, а ты – мне. Равноценный обмен.
Глава 15
В Офицерском клубе Дэниел с удовольствием опустился в потертое кожаное кресло: его спина наслаждалась мягкостью спинки, а слух – относительной тишиной. В зале стоял ровный гул голосов, но хотя бы не раздавались ни стоны, ни крики, не громыхали строительные молотки, пилы или зубила. Молодой человек зажал трубку в зубах – скорее для того, чтобы уклоняться от всяких разговоров, чем вдыхать ароматный дым вишневого табака. Поскольку ему редко удавалось освободиться к вечеру, тратить энергию на пустую болтовню он нынче не собирался. В соседнем кресле Крофт продолжал бормотать что‐то о металлах, не поддающихся ржавчине, начав обсуждение еще дома, но Дэниел давно потерял нить разговора. Впрочем, Хорасу требовался не ответ, а лишь теплое тело, от которого отражался бы его голос. И теплые тела здесь имелись в достатке: каждый уголок просторного зала был заполнен. Бокалы с искрящимся янтарным напитком и ароматный трубочный дым создавали особую атмосферу дружелюбия в этот мрачный дождливый вечер. Лорд Эшвелл, один из немногих пэров, посещавших Офицерский клуб, дремал у огня, подрагивая во сне белыми усами. Он был похож на кота, и при взгляде на него Гибсону подумалось, что так безмятежно спать может лишь человек с невозмутимым разумом и спокойной душой, и захотелось пожелать ему и впредь сохранять эту бестревожность.
Несколько хирургов из больницы университетского колледжа сгрудились вокруг двух своих коллег, мрачно наблюдая, как те молчаливо играют в шахматы. После случайной смерти одного из практикантов от рук Роберта Листона, знаменитого заведующего хирургическим отделением, его ученики были явно расстроены и, похоже, совсем не стремились вернуться к работе. Дэниел не мог их винить: несчастный студент лишился пальцев и умер от заражения крови, и все потому лишь, что Листон хвастался быстротой своего скальпеля.
– Серебряными нитями пользуются, но стоит ли пускать это на самотек? Может, медь будет более податлива при обработке раны? – Хорас огладил бороду. В тусклом свете морщины, щедро покрывающие его лицо, казались еще более глубокими. Теперь, когда на Грейт-Квин-стрит четверо детей лежали с дифтерией, а в Святом Варфоломее оставались еще двое с более оптимистичным диагнозом «круп», они с Дэниелом работали как проклятые. Час в клубе, пока вахту нес санитар Джон, был долгожданной передышкой.
Гибсон ответил на вопрос Крофта вежливо-заинтересованным возгласом и снова набил трубку. У наставника мозги работают куда быстрее, чем у него. Вот пусть и бежит вперед, расчищает
