знакомый голос.
Магдалина направлялась к ней быстрыми шагами, такими же решительными, какими обычно пересекала и площадь, и палаты.
Нора нервно улыбнулась, надеясь, что это комплимент.
– Приятно знать, что вписываешься в общую картину.
Магдалина надменно изогнула бровь.
– Но вот веснушки – это смешно, – объявила она с затаенной улыбкой, которая давала понять, что в душе эти поцелуи солнца женщине нравятся.
– Ну, не всем же досталась такая средиземноморская кожа, как у вас, – посетовала девушка. Округлые щеки Магдалины не выдавали ее возраста и сияли тем блеском, который Нора привыкла наблюдать на лицах болонцев.
– Пойдем. Тебе следует кое-что увидеть, – скомандовала Магдалина, не в силах избавиться от больничной властности даже во время обычной прогулки. Она подвела спутницу к квадратной тени, которую отбрасывал на угол двора внушительный палаццо Коммунале, и указала на резной балкон, где на высоте нескольких этажей над снующими людьми восседала на троне бронзовая статуя папы Григория. Его пальцы, унизанные кольцами с драгоценными камнями, были подняты в благословляющем жесте, но брови сошлись в яростной усмешке. Норе эта скульптура никогда не нравилась. Девушка сотни раз проходила под ней по пути в университет и обратно, а теперь стояла, вопросительно сморщив нос, глядя на dottoressa и недоумевая, зачем та ее сюда зазвала.
– Говорят, орла под его троном вырезал сам Микеланджело, – сообщила доктор Маренко Норе, щурясь от ярких лучей заходящего солнца, пробивающихся сквозь крышу здания. Потом показала на суровую статую: – Папа правит городом, вершит суд и устанавливает законы, следит за душами всех, кто находится в его стенах. Но она… – Магдалина перевела взгляд влево, на крышу, где пристроилась куда меньшая статуя Мадонны с Младенцем, практически незаметная на фоне красновато-коричневого здания.
Мадонна, поднимая с колена младенца Христа, чтобы показать ему площадь, глядела на них сверху вниз с почти опасливым выражением лица, как будто не доверяла людям внизу. Однако младенец со спокойным интересом осматривал сцену, с любопытством вытянув вперед пухлую ручку. Из-за спины Мадонны вырывались резные лучи света, имитируя заходящее солнце позади нее.
Доктор Маренко снова перевела взгляд с Мадонны на папу Григория.
– Понимаешь? В искусстве, как и в реальности, жизнь творится в укромности, в царстве женщины. Иисус родился в хлеву. Сомневаюсь, что Иосиф, хоть и святой, был хорошим акушером. Я часто задавалась вопросом, а кто же помогал в родах Богоматери. – Магдалина погрузилась в задумчивость, тусклый предвечерний свет придал ее лицу ту же розоватость, что и окружающим стенам. – Господь пришел в мир через тело женщины. Пришло время оказать утробе должное уважение.
– Согласна! – По-итальянски слово certamente, конечно, звучало куда более пылко, чему Нора была только рада.
– Многие обвиняют меня, что, вскрывая матку скальпелем, я вторгаюсь в Божественный умысел. Я же предпочитаю думать об этом как о посещении рая. И считаю себя призванной. – Магдалина обращала свои слова к статуе Марии, как будто беседуя с ней. Нора замерла, не зная, как реагировать на столь мистические заявления. Голос Магдалины перекрыл говор проходящих мимо людей. – А тебя, Нора, призвали?
– Scusi? [10]
Магдалина не стала повторять вопрос. Она просто ждала, и ее черные глаза на свету стали кофейно-карими.
– Я не знаю, что ответить, – запинаясь, пробормотала Нора, глядя на Мадонну в поисках помощи.
– Если, вторгаясь в чужое тело, ты станешь ощущать себя trasgressore [11], так всегда и будет. – По площади носился ветер, развевая распущенные волосы Магдалины и обжимая пышными юбками ее упругое тело. – Но если будешь действовать как призванная, то обретешь право и власть исцелять. Понимаешь? Как это перевести?
Нора задумчиво наморщила лоб, прокручивая в голове незнакомое слово. Оно царапало, словно острые камешки, впивающиеся в нежные ступни.
– Преступник? – спросила она в замешательстве. – Грешник?
– Нет. – Магдалина покачала головой и разочарованно выдохнула. – Trasgressore, – повторила она и пояснила на неуклюжем английском: – Посторонний, которому вход в дом воспрещен.
Лицо Норы озарилось пониманием.
– А-а-а, нарушитель.
– Так вот, Нора, мы не нарушители, – продолжила Магдалина, одобрительно кивнув. – Нарушителями в священных сферах рождения жизни являются как раз мужчины, они пытаются отобрать наше место и оттолкнуть нас от женщин, которым мы служим. Ведь о деятельности матки нам ведомо всё. Мужчины же не могут ни ощущать, ни знать того, что знаем мы. – Маренко пожала плечами, ее лицо стало задумчивым. – Впрочем, как и нам неведома деятельность яичек.
Нора поперхнулась от неожиданного слова, к тому же произнесенного слишком громко и заставившего какого‐то мужчину повернуться в их сторону с предвкушающей ухмылкой.
– Dottoressa, – прошептала девушка, залившись румянцем по самую шею, – мы не в больнице.
Магдалина нахмурилась, глядя на мужчину, который шевелил бровями и делал в их сторону недвусмысленно грубые жесты. Потом врач осыпала его градом угроз и схватила Нору за руку.
– Пойдем внутрь Санта-Мария-делла-Вита. – Швырнув в наглеца последнее ругательство, доктор Маренко двинулась через площадь к переулку на восточном углу, где находилась древняя церковь. – Ты была внутри? – спросила она, подходя к тяжелой входной двери, плотно зажатой между соседними зданиями.
– Я бывала во многих болонских церквях. Но в этой, кажется, нет. – Девушка нервно оглядела вход. Она посещала соборы из интереса скорее к искусству, чем к религии. Теперь же задавалась вопросом, не будет ли Магдалина, яркая, открытая и такая же убежденная католичка, как и монахини в больнице, ждать, что ученица перейдет в ее веру. Не особо религиозная, Нора в Лондоне по воскресеньям прилежно посещала приходскую церковь вместе с миссис Фиппс, однако менять убеждения вовсе не собиралась.
– Сюда. – Входя в здание, Магдалина накинула на густые волосы шарф, и Нора последовала ее примеру, ощутив себя под покрывалом красного шелка одновременно и незнакомкой, и самозванкой. Когда они вошли в неф, взгляд Норы устремился к невероятно высокому куполу, высеченному из белого камня и украшенному клубящимися мраморными облаками, откуда святые и ангелы протягивали изваянные руки к смертным внизу. Девушка даже дышала с осторожностью, словно воздух ей не принадлежал. Это было самое прекрасное изображение рая, какое она только могла себе представить: радостные души, поднимающиеся к небесам в невесомом, скромном величии.
Стоявшая рядом Магдалина самодовольно улыбнулась реакции спутницы.
– Ты, Нора, думаешь, что работаешь в обычной больнице, но это не так. – И она указала на возвышающуюся над ними каменную кладку, которая дугой уходила в скульптурное небо. – Ты трудишься в Большом приюте жизни и смерти. Исцелить человеческое тело не получится, пока не признаешь его предназначение: быть вместилищем души. Следуй за мной.
По мере того, как они пробирались среди молчаливых верующих и углублялись под своды церкви, великолепие слоновой кости у входа сменилось барочной живописью, зеленым мрамором и позолоченными алтарями. Магдалина отвела
