своим беспокойным ребенком, прикладывая поочередно то ледяной компресс, то тряпку, смоченную в отваре. Пот, струившийся по лицу, скручивал выбившиеся пряди волос в непослушные кудряшки.
– Пусть Дэниел сменит вас на некоторое время, – мягко сказал доктор Крофт. – Вы ведь уже давно ничего не ели и не пили…
– Я не могу его оставить, – возразила женщина высоким напряженным голосом. – А вдруг… – И она стиснула зубы. – Рядом должен быть кто‐то любящий.
Хорас переглянулся с Дэниелом поверх ее небрежно собранных в пучок волос. Эту не проведешь.
Гибсон сник. Отвернулся, подошел к тазику с ледяной водой и намочил новое полотенце.
– Я очень волнуюсь… – начал он, чувствуя, как перехватывает горло. – И о вас тоже, ведь вы сами можете свалиться, если не позаботитесь о себе.
– Не могу, – пробормотала женщина.
Дэниел повернулся к кровати и вдруг оказался с несчастной матерью почти лицом к лицу.
– Миссис Томпкинс, – позвал Хорас.
Она вытерла слезы кулаком и попросила:
– Дайте мне.
Дэниел протянул ей полотенце, с которого капала вода, и миссис Томпкинс накрыла им ребенка.
– Я знаю, вы пытаетесь помочь, но сейчас… сейчас с ним должна быть я. Вам, конечно, не все равно, но… – Она снова смахнула слезы. – Но времени, чтобы любить моего малыша, остается совсем мало. И оно должно принадлежать мне.
Не в силах ответить, Дэниел потер глаза, в которые словно песку насыпали, и небритый подбородок.
– А ваш муж? – спросил Крофт, и у Дэниела резко сжался желудок.
– Умер. Еще до рождения Джимми. – Глаза у женщины покраснели и сочились болью.
– Мы понимаем. – Хорас налил в чашку бульона из кастрюльки, стоявшей над спиртовкой. – Выпейте, пожалуйста. Чтобы поддержать силы. Как сказал доктор Гибсон, Джимми здесь не единственный, кому нужна забота.
– Мы останемся с вами, – пообещал Дэниел и взял веер, чтобы обмахивать мечущегося в горячке ребенка.
* * *
– Просыпайся.
Дэниел дернулся на стуле и диким взглядом окинул комнату, не сразу признав своего учителя.
– Там… – Голос, хриплый со сна, сорвался. Только не еще одна неудача. Это убьет миссис Томпсон.
– Нет-нет, с ребенком все в порядке, – успокоил его Крофт, замахав руками. – Пока ты спал, он выпил полстакана бульона.
Гибсон откинулся на подушки, радуясь, что все‐таки ошибся. Последние два дня были нелегкими. После второго приступа температура у малыша Джимми внезапно спала, а затем снова поднялась, хотя на этот раз ледяные компрессы, отвар ивовой коры и постоянное обильное питье не давали ей резко повышаться. Дэниел оставил мать и ребенка на Хораса, чтобы немного поспать, а затем днем заняться запланированными операциями и вечером отправиться на смену в больницу Святого Варфоломея.
– Ребенок спит, – сообщил Хорас. – И мать тоже. Я приказал Джону присматривать за обоими.
Дэниел потер глаза и снова сел, на этот раз медленно. Крофт не доверил бы пациента или его мать заботам санитара, если бы считал, что существует непосредственная опасность.
– А тогда по какой причине надо было меня будить? – буркнул он.
Хорас сиял и покачивался на каблуках, засунув большие пальцы рук в карманы жилета.
– Конечно, следовало дать тебе отдохнуть подольше, но я не мог держать эту новость при себе.
– Превосходно. – Молодой врач поднялся на ноги и стянул с плеч сюртук, безуспешно пытаясь разгладить складки. – Но сообщить, что Джимми стало лучше, можно было и после того, как я посплю. – В окна проникал солнечный свет, а часы на каминной полке показывали без четверти час, и это означало, что времени на подготовку к запланированным операциям оставалось всего ничего.
– Оно, конечно, так, да только я не о Джимми Томпкинсе, – радостно заявил Хорас. – Мальчик хоть и с трудом, но пережил последний кризис, и ему больше ничего не угрожает.
Дэниел озадаченно смотрел на наставника.
– Я только что получил письмо от своего стряпчего. – Хорас достал письмо из кармана и помахал им. – О нашем расширении. Он успешно договорился с соседями. Они съезжают в конце месяца. А в понедельник строители начнут здесь работать.
– Вы серьезно? – Гибсон выхватил у профессора бумагу, и от увиденной суммы глаза у него полезли на лоб. – Хорас, да это же просто вымогательство! Вы переплачиваете за соседскую развалюху. За такую цену можно купить два дома.
– Мы можем расширяться только в одном направлении, поскольку находимся в конце квартала, – с раздражающим спокойствием принялся объяснять учитель. – Когда ты напомнил, что Нора считает это место своим домом, мне показалось неправильным продавать его и искать другое. А бесплатные пациенты? Я уже более двадцати лет руковожу лечебницей. Им больше некуда обратиться, вблизи Сент-Джайлза другой бесплатной медицинской помощи нет. – В глазах Хораса загорелся виноватый огонек, как у мальчишки, пойманного на воровстве. – К тому же у соседей на заднем дворе огромный сад.
Ну конечно: подопытные животные. Дэниел сглотнул и вернул письмо. Все‐таки наставник весьма небеден, как ни старается это скрыть.
– Ладно, надеюсь, вы знаете, что делаете, – пробормотал он.
– Чертежи наверху, – сообщил Хорас. – Иди и посмотри.
Дэниел закатил глаза к потолку, но удержался от едкого замечания, едва не сорвавшегося с языка, пока он шел за Крофтом по лестнице. Слишком много вечеров в лечебнице, слишком много разочарований, слишком много часов в одиночестве у камина: молодой хирург старел раньше времени. И если бы не следил за собой, уже превратился бы в такого же угрюмца, как Викери, или чудака, как Хорас.
Дэниел, сроду не умевший читать строительные планы, все же догадался о масштабах проекта по крошечным пометкам, расставленным на множестве пересекающихся линий и углов: газовые лампы в операционной и потайная лестница для рожениц, а также палата на двадцать коек.
По завершении проект Хораса обещал стать идеальным домом и замечательным местом для воплощения передовых идей. В частной больнице никто не станет указывать Норе, какой работой ей дозволительно заниматься как женщине, а Гибсону – каких пациентов он имеет право принимать.
– Я ожидаю только чудес, – предупредил Дэниел, расплываясь в улыбке.
Хорас буквально подпрыгивал на цыпочках, не в силах устоять на месте.
– А разве на меньшее стоит замахиваться?
Глава 13
Нора поправила на плечах красный шарф, размышляя, как плохо будут смотреться в Лондоне ее итальянские наряды. Если бы она прошла по закопченным или заснеженным улицам квартала Мэрилебон в свободных итальянских блузках и тонких многослойных юбках, ее бы приняли за цыганку, но попробовать очень хотелось. А вот мысль снова втискиваться в тугие перчатки и жесткие манжеты совершенно не прельщала.
Она бросила взгляд на часовую башню и снова задумалась, почему Магдалина пригласила ее на встречу сюда, а не в аудиторию.
– Ты похожа на светловолосую сицилийку, – раздался за спиной
