капоте грузовика.
Станки установили в цехе, подключили к электричеству. Пётр и Семён крутили их, проверяли биение, настраивали подачу. Федотыч гладил станины, как живых.
— Красота, — сказал он. — Теперь поработаем на славу.
— Через неделю ждём ещё три, — добавил Козырев. — Фрезерный, строгальный и ещё один токарный. А там, глядишь, и остальное подтянется. Из Москвы обещали прислать копировальный станок для шестерён.
— Спасибо, Козырев, — сказал Максим. — Ты не представляешь, что это для нас значит.
— Представляю, — ответил майор. — Потому и помогаю.
В четверг, 15 июня, приехал Кузьмин. Тот самый инженер, который когда-то работал над ходовой частью Т-34. Он вышел из поезда осунувшимся, седым, но с живыми, цепкими глазами. Увидев Максима на перроне, улыбнулся, протянул руку.
— Егоров, здорово — сказал он. — А я уж думал, не свидимся.
— Свиделись, — ответил Максим. — Ты как, согласен работать?
— А куда мне деваться? — Кузьмин усмехнулся. — На Урале тоже заводы есть, но там без тебя. А здесь ты. И здесь я нужен.
— Очень нужен, без тебя никак.
Они поехали на завод. Кузьмин осмотрел цех, станки, стенд, потрогал металл, покачал головой.
— Мало, — сказал он. — Но ничего. Начнём с малого.
В пятницу, 16 июня, приехал Воронцов. Загорелый, осунувшийся, с глубокими морщинами на лице, которых раньше не было. Глаза, однако, были прежними: умными, внимательными, с лёгкой хитринкой. Он вошёл в кабинет Максима, остановился на пороге.
— Егоров, — сказал он. — Живой?
— Живой, — ответил Максим, поднимаясь из-за стола. — И ты живой. Садись, рассказывай.
Воронцов сел на табурет, оглядел кабинет.
— Говорят, ты тут заново всё начинаешь. С нуля.
— Почти с нуля. Стенд готов, станки привезли. Чертежи восстанавливаю. Теперь нужны люди и время.
— Людей я привёз, — сказал Воронцов. — Точнее, они сами поедут следом. Человек десять из наших, старых. Кто на Урале был, кто в Сибири. Узнали, что ты вернулся, едут. Сказали передать привет и что не подведут.
— Отлично, — Максим хлопнул его по плечу. — Завтра знакомься с бригадами. Кошкин будет командовать, ты его заместителем. Вместе наладите производство.
— А ты?
— А я — чертежи. И «Катюши» ждут. И полигон. Дел хватает.
В субботу, 17 июня, Максим наконец закончил чертежи. Он сидел в кабинете до полуночи, проверял каждый узел, каждую размерность, каждую сварку. Потом откинулся на спинку стула, посмотрел на стопку листов и выдохнул.
— Готово, — сказал он вслух.
Кошкин, зашедший за чем-то, замер.
— Все чертежи?
— Все. Т-34–85. Корпус, башня, ходовая, двигатель, вооружение. И без лишних пятисот деталей, которые только мешали.
— Пятьсот? — Кошкин присвистнул. — Ты серьёзно?
— Абсолютно. Упростил всё, что можно. Теперь танк будет собираться вдвое быстрее.
— Покажи.
Максим развернул верхний лист. Кошкин склонился, повёл пальцем по линиям. Молчал долго, потом поднял голову.
— Это гениально, Егоров. Откуда ты это взял?
— Голова, — усмехнулся Максим. — Иногда думать полезно.
В ту субботу вечером Максим пришёл домой пораньше, впервые за неделю. Дети ещё не спали. Лариса сидела на коленях у Натальи, Ванятка читал книжку про танки.
— Папа! — закричали они хором.
Максим обнял их, расцеловал, подбросил обоих вверх, сначала Ванятку, потом Ларису.
— Ты сегодня добрый, — заметила Наталья.
— Я сегодня счастливый, — ответил он. — Чертежи готовы. Завод оживает. Скоро начнём собирать первый танк.
— А Катюши? — спросил Ванятка, оторвавшись от книги.
— И Катюши будут.
Наталья поставила на стол ужин. Ели долго, говорили о пустяках, смеялись. Лариса всё не отпускала отца, сидела у него на коленях и ковыряла вилкой в тарелке.
— Пап, а ты правда никуда не уедешь?
— Правда, доченька.
— И обещаешь?
— Обещаю.
В воскресенье, 18 июня, Максим наконец позволил себе выспаться. Проснулся от запаха пирогов, Наталья пекла его любимые, с капустой. Ванятка уже убежал на улицу, Лариса сидела на кухне, болтала ногами и смотрела, как мама колдует у печки.
— Папа, а мы сегодня пойдём гулять? — спросила она.
— Пойдём. Куда хочешь?
— На Енисей. Хочу посмотреть на кораблики.
— Пойдём на Енисей.
День пролетел незаметно. Они гуляли по набережной, смотрели на баржи и пароходы, кормили уток хлебом. Лариса держала отца за руку и не отпускала. Ванятка бежал впереди, кричал, что будет капитаном или танкистом, точно ещё не решил.
— Будешь и тем, и другим, — сказал Максим. — Сначала танкистом, а потом, когда война кончится, капитаном.
— А война будет? — серьёзно спросил мальчик.
— Будет. Но мы к ней готовимся. Поэтому ты учись, помогай нам на заводе, и всё будет хорошо.
Вечером, когда дети уснули, Максим и Наталья сидели на крыльце. Тепло, тихо, где-то вдалеке лаяли собаки, светили огни завода.
— Ты счастлив? — спросила Наталья.
— Да, — ответил он. — Впервые за три года.
— А война не пугает?
— Пугает. Но когда я вижу, что мы делаем, что у нас получается — страх уходит. Мы готовы. И будем готовы ещё лучше.
Она прижалась к нему, и они долго смотрели на звёзды.
А завтра — снова на завод. Впереди — новые станки, новые люди, новые чертежи. И война, которая уже стояла на пороге. Но сейчас, в этот вечер, они были вместе. И этого было достаточно.
Глава 20
Смертельное молчание
Максим сидел в своём кабинете, уставясь на стопку готовых чертежей Т-34–85. Работа была сделана, лишние детали вычеркнуты, технология упрощена. Оставалось только запустить производство. Но что-то не давало покоя, какая-то заноза, которая засела в голове ещё во время работы над танком.
Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли картины будущего, не того, где он жил сейчас, а того, которое он помнил из учебников, документальных фильмов и книг. 1941 год. Лето. Мехкорпуса Красной Армии: огромные, неповоротливые, с тысячами танков вступают в бой с немецкими дивизиями. По бумаге преимущество. По факту катастрофа.
Почему? Максим перебирал в памяти всё, что знал. Т-34 и КВ — лучшие танки мира, почти неуязвимые для немецких пушек. Но их сжигали сотнями. В чём дело? Не в броне, не в пушке. В управлении.
Он вспомнил одну статью, которую читал ещё в своём времени. Называлась она «Смертельное молчание: как глухота советских
