как передавать сложные приказы? Куда поворачивать, куда стрелять?
— Сложные приказы — только по рации. Но для боя взводом этого достаточно. Главное — чтобы командир знал, что все его слышат и выполняют.
Максим набросал схему. Несколько проводов от каждой кнопки в башне к стойке командира. Простой герметичный разъём на броне, чтобы можно было соединять танки при совместном действии. Ничего сложного.
— Но это только для взвода, — сказал Кошкин. — А как передать приказ роте? Батальону?
— Так же, но на уровне роты — рация у командира роты, а командиры взводов уже имеют свои приёмники. И индикаторы на их пультах показывают, что приказ получен. А ответ через рацию командира взвода.
Максим понял, что не изобрёл ничего нового, подобные системы существовали на флоте ещё в Первую мировую. Но в танках их не применяли. Почему? Наверное, потому что считали, что лишняя электроника это лишняя поломка. Но сейчас он был готов рискнуть.
Он развернул чертёж танка и начал прорисовывать места для разъёмов, кнопок, ламповой стойки.
— Вес? — спросил Кошкин.
— Максимум десять килограмм. Зато связь почти как по рации, но без помех.
— А если провод оборвётся в бою?
— Тогда связь пропадёт. Но мы задублируем системой ракет. У каждого экипажа цветные ракеты, значение которых одинаково для всех. На случай, если электроника выйдет из строя.
Кошкин задумался.
— Это возможно. Но где взять компоненты? Лампы, резисторы, провода? У нас на заводе их почти нет.
Максим усмехнулся.
— Зато у Козырева есть. И у Берии. Я напишу список. Пусть присылают из Москвы. А мы пока сделаем опытный образец на одном танке. Испытаем, докажем, что работает.
Договорились. На том и порешили.
На следующий день Максим поехал к Козыреву в контору. Тот сидел за столом, перебирал бумаги.
— Егоров? — удивился он. — Ты ж на заводе сейчас, чертежи?
— Чертежи готовы, — ответил Максим. — Теперь другое. Мне нужно кое-что обсудить.
Он изложил Козыреву проблему радиосвязи и своё предложение. Майор слушал внимательно, не перебивал. Когда Максим закончил, закурил папиросу, пустил дым в потолок.
— Знаешь, Егоров, — сказал он, — я не танкист, но воевал в Гражданскую. Связь это всё. Без неё армия — толпа. Я тебе помогу. Давай список.
— Но сначала, — добавил Максим, — мне нужно связаться с Грабиным. Насчёт пушки. Восемьдесят пять миллиметров это наша главная надежда. И с инженерами, кто делает рации. Их надо подтолкнуть.
— Грабину я сам позвоню, — сказал Козырев. — А рации… Там сложно. Завод в Москве еле дышит. Но я постараюсь.
Максим вышел от Козырева с лёгкой душой. Проблема не была решена, но появилась надежда.
Вернувшись на завод, он собрал Кошкина, Воронцова и Кузьмина. Объявил им своё решение: создать на каждом взводном танке систему сигнализации и обучить экипажи действовать по световым командам.
— У нас есть два года до войны, — сказал он. — За это время мы должны не только наладить производство танков, но и научить людей воевать. А воевать без связи значит умирать.
Вечером Максим вернулся домой поздно. Наталья ждала с ужином. Дети уже спали.
— Ты сегодня какой-то взбудораженный, — заметила она.
— Работа, — ответил он. — Нашёл проблему, которую надо решить.
— И решил?
— Пока нет. Но знаю, куда идти.
Она подошла, обняла.
— У тебя получится, Максим. У тебя всегда получается.
Он поцеловал её и пошёл в спальню. Лёг, закрыл глаза. В голове всё ещё крутились схемы, кнопки, провода. Но главное, он теперь точно знал: даже без современных радиостанций можно сделать связь. Вопрос только в том, насколько быстро удастся внедрить.
А впереди была война, и каждый день промедления стоил тысяч жизней.
Глава 21
Новые люди
Июнь подходил к концу. Завод оживал не только станками и чертежами, он оживал людьми. Каждое утро у проходной собирались всё новые лица: молодые парни в пиджаках с оттопыренными карманами, девушки в платках и кирзовых сапогах, пожилые мужики с мозолистыми руками. Кто-то пришёл по направлению из военкомата, кто-то по вызову Козырева, а кто-то услышал по сарафанному радио, что «тот самый Егоров» набирает бригаду, и приехал сам, на перекладных, с вещами в одном узелке.
Максим стоял у входа в цех, перебирал заявления и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на надежду. Двадцать три человека за неделю. Сварщики, токари, сборщики, фрезеровщики. Многие с других заводов, другие из деревень, где работы не было вовсе кроме сельского хозяйства. Были и такие, кого уволили по «политическим» статьям, как когда-то его самого. Максим не спрашивал. Он смотрел на руки, на глаза, на то, как человек дружит с инструментом. Остальное это не его забота.
Особенно много пришло молодёжи. Училища, техникумы, даже несколько студентов политехнического института, бросивших учёбу ради работы, «так быстрее станешь человеком», сказал один из них, худой парень с внимательными глазами. Максим взял его в бригаду Кошкина, приказал учить сразу на двух станках, но при этом предложил ему учебу не бросать, а совмещать. Люди с хорошим образованием необходимы заводу.
— Переучиваться легче, чем с нуля учить, — сказал он Кошкину. — Пусть знают и токарку, и фрезер.
— А если перепутают? — спросил тот.
— Не перепутают. Я проверю.
С каждым днём в цехе становилось теснее. Станки гудели с утра до ночи, в воздухе пахло работой. Максим почти не выходил из цеха, переходил от одного рабочего места к другому, проверял, подсказывал, поправлял. Иногда сам вставал за станок, показывал, как лучше заточить резец или выставить деталь. Молодые смотрели на него с благоговением. Старые — с уважением. Федотыч, глядя на это, только качал головой.
— Сергеич, — сказал он однажды, — ты бы поберёг себя. Не ровен час, упадёшь где.
— Не упаду, — ответил Максим. — Работа не ждёт.
В последнюю неделю июня случилось то, что Максим ждал и боялся одновременно. На завод пришло пополнение из Москвы, двенадцать выпускников техникумов. Молодые, зелёные, с теоретическими знаниями и полным отсутствием практики. Их прислали по разнарядке Наркомата. «Учите, — гласила бумага, — это наша смена». Максим развернул список, пробежал глазами и остановился на одной фамилии.
«Соколов Алексей Михайлович, 1921 года рождения, окончил Московский индустриальный техникум по специальности 'обработка металлов давлением». Особых отметок не было, но в графе «примечание» стояло: «сын репрессированного».
Максим поднял глаза. Перед ним
