стоял парень, худой, бледный, с запавшими глазами, в застиранном пиджаке, который явно был с чужого плеча. Он смотрел в пол, теребил в руках шапку. Остальные новички стояли чуть поодаль, косились на него, но не подходили.
— Соколов? — спросил Максим.
— Я, — тихо ответил парень.
— Почему тихо? Голос есть?
— Есть, — уже громче сказал тот, но голос всё равно дрожал.
— Ты на каком станке работал?
— Ни на каком. Училище кончил, а практику не дали, отца арестовали, меня исключили, потом восстановили, но производственной практики уже не было.
Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он знал эту историю. Знакомые черты, знакомая боль.
— Иди к Федотычу, — сказал он. — Он покажет тебе инструменталку. Будешь учиться точить резцы.
— А меня возьмут? — спросил парень, и в глазах его была такая отчаянная надежда, что Максим невольно отвел взгляд.
— Возьмут. С сегодняшнего дня. Но будешь работать как все — не хуже. Понял?
— Понял.
Парень ушёл, а Максим долго смотрел ему вслед. Кошкин, стоявший рядом, покачал головой.
— Егоров, ты уверен? Сын врага народа — это клеймо. Если кто донесёт…
— Не донесёт, — ответил Максим. — А если и донесёт — мне не привыкать. Пусть работает. Посмотрим, что из него выйдет, а вдруг будет толк.
Соколов оказался смышлёным. Федотыч, который сначала косился на «политического выродка», через три дня сам подошёл к Максиму.
— Сергеич, этот парень — голова. Схватывает на лету. Я ему показал, как затачивать резец, а он сам сделал приспособление, чтобы угол выдерживать точнее.
— Покажи, — сказал Максим.
Федотыч принёс маленькую металлическую пластинку с прорезями — простую, как грабли, но удобную. Максим повертел в руках, примерял к резцу.
— Идея не новая, — сказал он, — но исполнение хорошее. Пусть делает дальше.
Соколов всегда работал молча, и никогда не лез в разговоры, на перерывах сидел в углу с учебником по сопромату Беляева. Остальные новички сначала сторонились его, потом, видя, что Егоров к нему благоволит, начали подходить, спрашивать о чертежах, о допусках. Он отвечал охотно, даже с какой-то жадностью, словно всё, что он знал, рвалось наружу.
Вскоре выяснилось, что Соколов помимо техникума окончил курсы радиодела и разбирался в электротехнике. Максим, услышав об этом от Федотыча, сразу понял: парень может пригодиться для системы сигнализации, которую они только начали внедрять.
Он вызвал Соколова в кабинет. Тот вошёл, вытянулся, но в глазах по-прежнему была робость.
— Соколов, — сказал Максим. — Ты понимаешь в радио?
— Немного, — ответил тот. — Отец… раньше работал на радиозаводе, я у него научился.
— Отец где сейчас?
Парень побледнел, но ответил:
— В лагере. Беломорканал. Срок десять лет.
Максим кивнул. Лишних вопросов задавать не стал.
— У нас есть задача, — сказал он. — Нужно сделать приставку к рации для связи между танками внутри взвода. Мы уже набросали схему. Посмотришь, сможешь ли собрать макет?
— Попробую, — ответил Соколов.
— Не попробую, а сделаешь. Кошкин даст тебе мастерскую, лампы, детали. Если чего не хватает напишешь список, Козырев выпишет из Москвы.
Соколов кивнул. В глазах загорелся огонь, тот самый, который Максим так хорошо знал по себе. Огонь человека, который получил шанс.
На следующий день Соколов уже копался в подсобке, перебирал старые блоки, проверял лампы, соединял провода. Максим заглядывал к нему по нескольку раз, смотрел, как работают руки парня, уверенно, без лишних движений.
— Хорошо идёт, — сказал он как-то Кошкину.
— Ага, — буркнул тот. — Только бы не зазнался.
— Не зазнается. У него отец в лагере — это отрезвляет.
Конфликт, однако, назревал не среди рабочих, а среди партийных. В середине июля, когда жара стояла невыносимая, а в цехах было душно, как в бане, на завод пришёл новый инструктор горкома, молодой, амбициозный, с кожаной папкой и взглядом, который всё время искал, к чему бы придраться. Звали его Трофимов. Он был из тех, кого прислали «укреплять» производство после разгрома Ежовских кадров. То есть следить.
В первый же день Трофимов обошёл цеха, записал фамилии всех, кто работал сверхурочно, и устроил Максиму разнос.
— Товарищ Егоров, — сказал он, стоя посреди цеха и размахивая бумажкой, — у вас социалистическое соревнование не организовано! Доска почёта пустая, отстающих не наказываете, передовиков не премируете. Как так?
Максим посмотрел на него устало.
— Товарищ Трофимов, у нас каждый день — соревнование с немцами. А доска почёта будет, когда будет первый танк. Вы лучше скажите, где мне взять новые резцы, а то старые уже в крошку рассыпаются.
— Резцы — это не моя компетенция, — отрезал инструктор. — Моя компетенция — политико-воспитательная работа. Вы, товарищ Егоров, назначали на должности людей с сомнительной репутацией. Например, Соколова. Сын врага народа. Это как понимать?
Максим почувствовал, как кровь прилила к лицу.
— А понимать, товарищ Трофимов, так: Соколов работает лучше, чем иные с «чистым» происхождением. Я не кадровик, я инженер. Мне нужны золотые руки, а не золотые биографии.
— Руки — это хорошо, но партия…
— Партия дала мне задание выпускать танки, — перебил Максим. — Я его выполняю. Если вы мне мешаете, я позвоню товарищу Берии. Он одобрит?
Трофимов побледнел, но спорить не стал. Замялся, поправил папку, сказал:
— Мы ещё вернёмся к этому разговору.
— Возвращайтесь, — ответил Максим. — Только не сегодня.
Инструктор ушёл, а Максим вытер пот со лба. Кошкин, стоявший неподалёку, усмехнулся.
— Егоров, ты с ним поосторожнее. Такие штучки долго помнят, у нас уже был опыт.
— Пусть помнят, — ответил Максим. — Мне не привыкать.
Соколов, который слышал разговор из-за стеллажа, подошёл, опустил голову.
— Товарищ Егоров, я могу уйти. Чтобы вам не…
— Стоять, — твёрдо сказал Максим. — Ты нужен. Работай.
Парень кивнул и вернулся к своим лампам.
К концу июля случилось то, что Максим давно предчувствовал. Соколов закончил макет системы сигнализации. Это был простой пульт с несколькими кнопками и лампочками, смонтированный в коробке из подручных материалов. Максим сам проверил его, подключил к танку, который стоял на стенде, и приказал водителю нажать кнопки из кабины.
— Работает? — спросил Кошкин, когда на пульте загорелись лампочки.
— Работает, — ответил Максим. — Теперь надо испытать в движении.
Соколов предложил не просто сигнализацию, а целую систему дублирования команд: три коротких импульса — «внимание», длинный
