руку, и я, как во сне, вложила в неё кинжал. Он взвесил его на ладони, проверил баланс. — Женский кинжал. Лёгкий. Хороший выбор. Но держишь ты его как веер.
Он встал позади меня. Ближе, чем стоял Джереми. Намного ближе. Его грудь коснулась моей спины, и меня словно ударило током. Я перестала дышать.
Я чувствовала жар его тела, запах кожи и стали, ту особенную, опасную энергию, которая всегда окружала его, как невидимый доспех.
— Рука вот так. — Его пальцы накрыли мои, поправляя захват. Прикосновение было уверенным, почти жёстким, но кожа горела там, где он касался. — Запястье прямое. Всегда. Сломанное запястье — проигранный бой.
Его голос звучал у самого уха Низкий, хриплый, сосредоточенный. Дыхание касалось моей шеи, и по спине побежали мурашки.
— Теперь стойка. Забудь всё, что он тебе показывал. — Прошептал он мне прямо в ухо, и его дыхание обожгло кожу. Другая его рука легла на мою талию разворачивая. — Боком к противнику. Кинжал у бедра, не выставляй вперёд.
Он двигал мною, как куклой, но в этом не было пренебрежения. В этом была пугающая, интимная точность. Каждое его движение отзывалось во мне дрожью.
Я не могла дышать. Не могла думать. Всё тело превратилось в один оголённый нерв, реагирующий на каждое его движение, каждое прикосновение.
— Выпад делается так. — Его рука направила мою в быстром, точном движении. — Видишь? Не размах. Точность. В бою у тебя не будет времени на красивые жесты.
Кинжал рассёк воздух с тихим свистом. Движение было таким естественным, таким правильным, будто моё тело всегда знало, как это делать. Просто ждало, пока кто-то покажет.
— Теперь защита. Если схватят за руку... — Он обхватил моё запястье, крепко, но не больно. — Поворот корпуса, локоть вверх, кинжал меняет угол. Попробуй.
Я попробовала. Неловко, неуверенно. Он направлял каждое движение, и я чувствовала себя марионеткой в руках кукловода — если бы марионетки могли гореть от прикосновения ниточек.
— Лучше. Ещё раз.
Его рука на моей талии сжалась чуть сильнее, притягивая меня ещё ближе к себе. Теперь между нами не осталось и дюйма пространства. Я чувствовала каждый удар его сердца, бившегося в унисон с моим — гулко, тяжело, быстро.
— Достаточно.
Мы замерли в этой позе. Я с вытянутой рукой, зажатая в стальном кольце его объятий. Он нависающий надо мной, окутывающий меня своим запахом, своей силой, своей тьмой.
Вокруг был зимний сад, где-то в стороне стоял растерянный Джереми, но для меня они перестали существовать. Был только Дуглас. Только его рука на моём животе. Только его подбородок, почти касающийся моего виска.
Это длилось всего мгновение, но оно показалось мне вечностью. В этом молчании было сказано больше, чем во всех наших разговорах. Я чувствовала его желание — такое же острое, как лезвие в моей руке. И я знала, что он чувствует мою дрожь.
Вдруг он резко разжал пальцы и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. Холод ударил в спину, когда он отступил. Словно с меня содрали кожу.
Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глазах полыхал тёмный, неукротимый огонь, который он тщетно пытался скрыть.
Он посмотрел на нас — на меня, всё ещё сжимающую кинжал побелевшими пальцами, и на Джереми, который наблюдал за этой сценой с выражением мучительного понимания.
Дуглас открыл рот, словно хотел что-то сказать, но передумал. Желваки на его скулах дрогнули. Он резко развернулся, взметнув полы плаща, и зашагал прочь по заснеженной аллее. Быстро. Не оглядываясь.
Словно бежал от того, что только что произошло.
— Если собираешься учить, учи правильно, — бросил он через плечо Джереми. — Или не учи вообще.
И ушёл, оставив нас стоять в оглушённой тишине.
Джереми первым пришёл в себя.
— Что это было? — в его голосе звучала смесь гнева и растерянности.
Я осталась стоять посреди сада, чувствуя, как кинжал медленно остывает в руке, а сердце продолжает бешено колотиться о ребра, пытаясь догнать его удаляющиеся шаги.
Посмотрела на кинжал в своей руке. На том месте, где его касались пальцы Дугласа, металл казался всё ещё тёплым.
— Не знаю, — прошептала я. — Не знаю.
Но это была ложь. Я знала. И от этого знания было страшнее, чем от всех кинжалов мира.
Глава 29. Требования
В Зале Совета было холодно, как в склепе. Высокие стрельчатые окна пропускали лишь скудный серый свет, который падал на длинный дубовый стол, словно указывая на место предстоящей казни.
Нас было трое. Я, стоя́щая у стены, сцепив руки так, что ногти впивались в ладони. Дуглас, восседающий во главе стола с мрачным величием судьи, которому предстоит вынести приговор самому себе. И Изабель.
Мачеха стояла напротив него. Она не выглядела испуганной или просящей. Она выглядела как королева, пришедшая забрать свою дань.
— Вы требовали оснований, милорд? — её голос эхом отразился от каменных сводов, полный ядовитой иронии. — Вы говорили о безопасности, о чести? О том, что я не имею права увозить свою падчерицу против её воли?
Она медленно, с театральной небрежностью, извлекла из бархатного мешочка свёрнутый пергамент. Стук, с которым свиток лёг на столешницу, прозвучал для меня как удар молота, забивающего гвоздь в крышку гроба.
— Вот мои основания.
Дуглас не шелохнулся. Он лишь скосил глаза на документ, не прикасаясь к нему, словно тот был заразен.
— Что это?
— Документ, подтверждающий статус, — Изабель улыбнулась тонко, торжествующе. — Катарине девятнадцать лет. По законам нашего графства, незамужняя девица благородного происхождения считается несовершеннолетней до двадцати одного года. Если, конечно, суд не признает её самостоятельной. Но для этого нужны веские причины: собственное дело, недвижимость или значительное состояние. У Катарины нет ничего из перечисленного. А значит, она — под моей полной опекой.
Молчание. Тяжёлое, как могильная плита. Я прижала ладони к юбке, чтобы никто не видел, как они дрожат. Дуглас знал законы, но Изабель вывернула их так, что они превратились в удавку.
— Более того, — продолжила она, наслаждаясь моментом, — статус опекуна даёт мне право распоряжаться её будущим. И я им уже распорядилась.
Она достала вторую бумагу. На этот раз руки Дугласа дрогнули, когда он взял её.
— А это что?
— Брачный договор. Подписанный отцом Катарины за три дня до его кончины. И подтверждённый мною.
У меня подкосились ноги. Я прижалась спиной к ледяному камню стены, чувствуя,
