и в его глазах блеснули слезы. — Спасибо. Я буду служить верно. Клянусь!
Я отвернулся и вышел из комнаты. Моя работа здесь была закончена. Захват Крепости завершился — не так, как планировалось, с большими потерями, но успешно.
Поднявшись наверх, я вышел во двор. Рассвет окрасил небо в багровые тона, превратив редкие облака в кровавые лохмотья. Подходящее обрамление для площади, залитой кровью. Солнце поднималось медленно, словно нехотя, освещая последствия ночной резни.
Свят и Юрий встали рядом, и мы молча смотрели, как парни складывают погребальный костер. Десяток трупов с нашей стороны, почти втрое больше — с их. Такова была цена нашей неожиданной победы.
— Думаешь, правильно поступил? — спросил Свят, вытирая кровь с лица. — С хранителем? Не проще было прирезать?
— Не знаю, — честно ответил я. — Время покажет. Может, это была ошибка. Может — лучшее решение, которое я принял за последние дни.
— У тебя новый командир, кадет, — повторил Юрий мои слова и хмыкнул. — Знаешь, в этой фразе было больше власти, чем во всей сегодняшней речи Тульского. Ты мог убить его, но пощадил. Твой благородный жест запомнят. Все запомнят. И он может сыграть как в твою пользу, так и против тебя. Время покажет…
На Играх Ариев невозможно предугадать, какое решение окажется правильным. Можно только действовать и надеяться на лучшее. Мы были живы, и это было главным.
— У тебя новый командир, кадет, — эхом повторил я собственные слова и невесело усмехнулся.
Глава 11
Безумный план
Звездное небо за узким окном командирской комнаты казалось ненастоящим. Я соскучился по нему за долгие дни и ночи в подземной каморке хранителя, где единственным источником света был мертвенный неон Рунного камня. Теперь, сидя на очередном бессмысленном совещании у Тульского, я смотрел на россыпь далеких огней и думал о том, как сильно отличается моя жизнь от юношеских фантазий.
Звезды оставались неизменными свидетелями человеческой глупости — они видели начало сотен Игр, видели тысячи смертей, и будут видеть их еще тысячи лет после того, как мои кости истлеют в земле. Где-то там, за этими холодными огоньками, наверняка существовали иные миры — миры, где люди не убивали друг друга ради рун, где дети не становились убийцами, где любовь не была роскошью, которую приходится красть у судьбы. Но эти реальности были столь призрачны и далеки от меня, как звезды.
С захвата двенадцатой крепости прошла неделя, наполненная удушающей рутиной и беспросветной безысходностью. По крайней мере, для меня. Дни сливались в монотонную череду одинаковых действий: проверка Рунного камня на рассвете, активация защитного купола на закате, и бесконечные часы в сырой каменной каморке, где я медленно сходил с ума от однообразия и тишины, нарушаемой только размеренной пульсацией артефакта.
Иногда я даже жалел, что сознательно отказался от бремени власти, предпочтя роль наблюдателя. Хранитель Рунного камня — это звучало внушительно, даже величественно. Но реальность оказалась куда более прозаичной. Я был привязан к проклятому камню невидимой цепью, которая не позволяла мне отлучиться дальше, чем на несколько сотен метров. Стоило выйти за эти пределы, и связь с камнем начинала слабеть, а защитный купол — терять стабильность. Я был узником своей же силы, заточенным в каменном мешке глубоко под землей.
Но эти мысли всегда отступали при виде Тульского. Достаточно было взглянуть на нашего командира, чтобы понять — власть пожирала его изнутри, медленно, но верно превращая из человека в призрак.
Ярослав стал похож на тень себя-прошлого. Кожа приобрела восковой оттенок, натянувшись на скулах так туго, что казалось — еще немного, и она лопнет, обнажив кости. Когда он поворачивал голову, я видел, как под ней напрягаются желваки, как пульсирует жилка на виске. Глаза провалились так глубоко, что в мерцающем свете факелов глазницы казались пустыми дырами, ведущими в бездну его страданий. Он похудел еще больше — одежда висела на нем как на вешалке, а руки стали похожи на узловатые ветки мертвого дерева, обтянутые пергаментом. Когда он писал, перо дрожало в его пальцах, оставляя кривые, почти нечитаемые буквы.
Шесть рун на запястье то ли спасали его от смерти, то ли выпивали последние силы — с диагнозом я так и не определился. Интересно, как бы чувствовал себя я, не обладай ими? Наверное, давно утонул бы в собственном отчаянии под грузом чувства вины. Или, может быть, руны были не спасением, а проклятием — они не давали сломаться до конца, заставляли продолжать, когда любой нормальный человек бросился бы вниз с крепостной башни.
Если бы не полные страсти ночи с Ладой, я вообще сошел бы с ума. Она спускалась ко мне в подземелье, когда все засыпали, и мы растворялись друг в друге до рассвета. Это был наш способ убежать от действительности — в объятиях, поцелуях, в том первобытном танце тел, который на время стирал из памяти кровь, смерть и тяготы нашей жизни.
В эти часы, когда ее тело прижималось к моему, когда я слышал ее частое дыхание и чувствовал биение ее сердца, весь мир сжимался до размеров узкой лежанки. Не существовало ни Игр, ни Крепостей, ни Рун — только мы двое, две израненные души, цепляющиеся друг за друга как за последнюю надежду. Мы оба понимали, что живем на краю пропасти, что каждая ночь может стать последней.
Мы не говорили о будущем — какой в этом смысл, когда его может не быть? Мы просто хватались друг за друга как утопающие за соломинку, находя в близости временное забвение. После она засыпала у меня на груди, утомленная целительством и любовью, а я лежал без сна, глядя в темноту и слушая ее ровное дыхание.
О том, что в это время чувствуют Свят и Юрий через нашу кровную связь, я предпочитал не думать. Точнее, что делают, а не что чувствуют — эмоциональный фон я блокировал настолько успешно, насколько позволяли мои способности. Но иногда, в моменты особой страсти, барьеры рушились, и я ощущал отголоски их недвусмысленных реакций.
Свят реагировал с завистью, смешанной с грустью — после смерти Ирины он так и не позволил себе привязаться к кому-то еще. Через связь я чувствовал его одиночество острой, пульсирующей болью, похожей на незаживающую рану. Иногда мне казалось, что ему это даже нравится — возможность хоть как-то прикоснуться к чужому счастью, пусть и опосредованно. Он жил моими эмоциями, потому что своих старался подавлять.
Но поведение Юрия
