руки. Последнюю неделю Норе удавалось не подпускать к себе даже миссис Фиппс, и она уже забыла, каково это – стоять так близко к другому человеку.
– Есть огромная разница между убийством человека и невозможностью его спасти, – продолжил Поцци. – Ты не убивала синьору Наполи, просто не смогла ее спасти.
Сила тяжести одолела Нору, колени подогнулись, и она бессильно опустилась на неровно рассыпанную гальку, постаравшись лишь избежать крупных камней. Поцци сел рядом. Она хотела ответить ему, но при упоминании имени недавней пациентки тяжесть, жар и влажность боли, нарастающей в груди, стали слишком сильны и сгустились в слезы, которые все‐таки прорвались сквозь тщательно оберегаемую сдержанность. Нора застонала, злясь на свою слабость, и до боли стиснула кулаки.
– Нет, – сказал Поцци на плохом английском, пытаясь отыскать в карманах носовой платок, – пусть текут.
– Если бы у меня в тот день был испаритель… – Слова были так же мертвенны, как сосущая пустота у нее под ребрами.
– «Если» – ужасное слово, – оборвал ее Бартоломео. – Давай не будем его использовать. – И дернул щекой в подобии ободряющей улыбки.
Нора проглотила невысказанные возражения. Прищуренные глаза Поцци светились дружелюбием. После того как они начали вместе заниматься у Перры и Магдалины, юноша стал для нее самым близким человеком, почти другом. В отличие от прочих студентов, он не игнорировал ее, а открыто хвалил и часто оставлял ей место рядом с собой.
– Когда красивые девушки плачут, то становятся еще прекраснее, – сказал он с теплой улыбкой. – Почему вы, англичане, так стараетесь скрывать чувства? – И Бартоломео посмотрел на нее вдруг заблестевшими и повлажневшими глазами. От беспокойства она задышала тяжелее: еще не хватало, чтобы и мальчик расплакался… – Я хотел дать тебе время погоревать, но ты делаешь это неправильно, Нора. Последние дни почти все время молчишь.
– Я неправильно горюю? – пробормотала девушка.
Поцци кивнул.
– Нужно выпустить боль наружу, а не держать ее в себе. Моя мама говорит…
Нора покачала головой.
– Слишком много выплескивать придется. – Слова вырвались на английском, но ей было все равно, понял ли их юноша. С жалобой к небесам хотелось обращаться на родном языке. Нора повернулась к сокурснику: ей нужно было хоть кому‐то поведать правду, которая до того сжигала душу, что по ночам становилось трудно дышать. – Хотя бы ребенок должен был выжить!
Улыбка Поцци растаяла, а вокруг глаз разбежались стрелки тревожных морщин. Он обхватил ее руку своей, крепко сжав пальцы.
– «Должен» часто еще хуже, чем «если». – Юноша вздохнул и погладил ее запястье. – Я знаю, какое лекарство тебе нужно. – Он прислонился головой к зданию, черные волны его волос разметались по тусклым камням. – Давай гульнем сегодня вечером. Уедем из города, отправимся на мой любимый виноградник и будем пить до тех пор, пока напрочь не затуманим мозги и не забудем обо всем вот этом, – и он указал на университетские здания и студентов, идущих по переулку вдалеке. – Пусть и только на один вечер.
Больше всего на свете ей и в самом деле хотелось забыться, а еще – убежать, но, повернувшись к Бартоломео, она уловила в нетерпеливом выражении его лица нечто большее, чем простую обеспокоенность. У Норы было мало опыта в общении с мужчинами, но она не могла не заметить в глазах юного итальянца огня страсти вперемешку с надеждой, когда он задержался взглядом на ее лице. От этой смеси чужих чувств тело девушки охватила странная истома.
– Нет, Поцци, спасибо тебе. Но, думаю, вечером мне следует просто отдохнуть. А сейчас меня ждут в Великом приюте жизни и смерти, – с горечью добавила она, неохотно поднимаясь на ноги, и чуть не упала из-за того, что Бартоломео неожиданно дернул ее за руку.
– Нора, – произнес он с непонятным выражением на лице, – я ведь могу сделать так, чтобы тебе стало лучше. Хотя бы на одну ночь. – Он выпрямился во весь рост, и они оказались лицом к лицу. В двадцать лет Поцци все же выглядел больше мальчиком, чем мужчиной. Но теперь в его прикосновениях было больше настойчивости, а в глазах больше пыла. Девушка покачала головой. Лучше вырвать из него занозу желания сейчас, пока соблазн не проник глубже.
– Поцци, тебе учиться нужно. Когда профессор Перра спрашивал сегодня утром, ты не мог ответить, какие нервы по каким пальцам проходят. – Она отвернулась, чтобы не видеть, как бедняга сдувается. Забыться с вином, конечно, заманчиво, но пить с Поцци было бы ошибкой. – Давай-ка лучше завтра займемся учебой, – бросила Нора через плечо, оставляя Бартоломео в грязном дворике лекционного зала.
* * *
– У Анны Грей рана хорошо затягивается. Я сменил ей повязку и дал настойку Варбурга от лихорадки, – сообщил Джефферс. – А вот у Томми Бенсона температура, сожалению, не спала, и его вырвало…
– Сделай ему массаж с ментолом и охлади мокрыми простынями и льдом, – коротко распорядился Дэниел, заметив, что у двери слоняется коридорный из дома 43 по Грейт-Квин-стрит. Джефферсу можно было доверить заботу о Томми Бенсоне. – А теперь прошу прощения. – И он поспешил в коридор, спотыкаясь от беспокойства. – Что случилось, Питер? – Врачи быстро привыкают к срочным вызовам и плохим новостям, но Гибсон опасался, как бы коридорный не принес дурные вести. – Что‐то с доктором Крофтом?
– Нет, сэр! – Питер покачал головой и виновато улыбнулся. – Я не хотел вас пугать. Просто утром вам пришло письмо, а вы уже уехали в больницу.
Дэниел пропустил мимо ушей нотку упрека в голосе юноши, навеянную, несомненно, миссис Кроуфорд, новой экономкой. Три дня назад Дэниел перестал завтракать дома, поскольку хаос, учиненный ордой рабочих Хораса, не поддавался никакому разумению. По сравнению с грохочущим домом Святой Варфоломей был оазисом тишины.
– Миссис Кроуфорд сказала, что конверт нужно отдать вам немедленно.
– Все верно. Поблагодари ее от меня. – Иногда из-за капризов почты письма от Норы задерживались, а иногда два приходили через короткий промежуток, словно она писала не обещанный раз в неделю, а чаще. Но сейчас ему больше прежнего хотелось узнать, что у нее нового, и какая разница, было ли это дополнительное письмо или предыдущее. Слова любимой возвращали в прежние времена, когда, невзирая на царивший вокруг беспорядок, дом оставался безопасным местом, где проводились исследования и операции, а не всякие разрушительные строительные эксперименты.
Дэниел отправил коридорного домой, а сам отыскал тихий уголок в свободной операционной. Сегодня было слишком ветрено, и выходить с письмом на улицу не стоило.
Слова Норы увлекли Гибсона, но отнюдь не в более приятные размышления, как он надеялся. Когда он прочитал краткий клинический отчет об операции кесарева сечения, сердце замерло, тело охватили оцепенение, холод и тяжесть, как будто он тоже умирал от эфира.
