это нет времени. Я подержу. Режь, – приказала наставница.
Нора схватила один из скальпелей. Магдалина уже достаточно хорошо натаскала ее на таких процедурах, и движения казались автоматическими, хотя сейчас ощущения были пугающе новыми.
«Не думай об этом», – приказала себе Нора. У нее перехватило дыхание, когда она провела пальцем по матке, ощущая плотность ручек и ножек плода. Потом девушка осторожно ввела скальпель, молясь, чтобы не порезать ребенка. Магдалина протянула ножницы, и Нора стала резать сверху вниз, пока из отверстия не показался темный кулачок, размером не больше ежевичины. Магдалина погрузила в разрез руку.
– Дави на дно матки! – рявкнула она, и Нора повиновалась, отбросив ножницы и толкая ребенка из родовых путей в сторону разверстой матки.
– Это я, – с облегчением выдохнула Николина, когда пальцы Магдалины встретились с ее собственными, и передала ребенка доктору Маренко.
Николина откинулась на спинку стула, потирая затекшую руку. Нора взяла обмякшего младенца на руки. Девочка, но какого‐то неестественного синюшно-фиолетового цвета. Не шевелится, опухшие глазки закрыты.
Девушка бросила взгляд на мать, радуясь, что та спит и не может видеть дочь, похожую на призрак.
– Почему она не плачет? – спросила Магдалина, бросая плаценту в ведро с водой.
– В нее еще жизнь не вошла, – пояснила Николина, поднялась и, взяв новорожденную на руки, принялась энергично растирать вялое тельце.
Дрожащими руками Нора достала две иглы с нитками и передала одну Магдалине, которая начала зашивать матку. Девушка двигалась следом, завязывая крепкие узлы на рассеченных мышцах живота. Теперь целью было как можно быстрее зашить рану. Поглощенная своим занятием, Нора лишь смутно слышала, как акушерка что‐то лихорадочно бубнит, трудясь над малышкой.
– Вот и твое первое кесарево сечение, – пробормотала Магдалина, когда они закончили.
– Мое? – потрясенно переспросила Нора.
– Ну, матку же ты вскрыла. Так что да, твое. – На мгновение они встретились взглядами: у Магдалины глаза были темными, серьезными и… гордыми. – Как там поживает наша пациентка?
Нора аж подпрыгнула. Она слишком сосредоточенно помогала накладывать швы и не проследила за Паолой. Между тем мокрая салфетка все еще закрывала той лицо. Нора поспешно сдернула тряпку и ужаснулась: кожа под ней стала бледно-голубой, а челюсть отвисла под таким странным углом, что в женщине с трудом можно было узнать ту, которая пять минут назад кричала, бесилась и пела. Нора приподняла приоткрытое веко – глаз не реагировал. Прижала к губам Паолы ухо, с облегчением ощутив теплое, хоть и замедленное дыхание. Потрогала шею и наконец нащупала слабый пульс. Сердце билось нехотя, с большими перебоями.
– Нора! – напомнила о себе доктор Маренко.
– Пульс сорок восемь. Дыхание свободное, но слабое.
– На раздражители реагирует? – уточнила Магдалина, затягивая нити кетгута, идущие вслед за иглой.
– Нет, – прошептала Нора. Реакции нет. Это пятая стадия. Та, на которой крысы и куры просыпались редко и до которой они с Крофтом не добирались, когда применяли испаритель. Нора взяла чашку воды, намочила руки и принялась похлопывать Паолу по щекам, все быстрее и сильнее, но лицо роженицы лишь безжизненно сминалось под ладонями.
– Паола, – зашептала девушка, – пора просыпаться. Вся боль позади, как мы и обещали. – Она снова приподняла женщине веки, но зрачки не сузились. Тогда она принялась растирать Паоле шею, стиснув зубы, пока голова роженицы болталась, словно у трупа. Потом Нора прижала руки к груди Паолы в области сердца и несколько раз сильно надавила, как делал Хорас, когда у пациентов слабел пульс.
– Она темнеет, – заметила Магдалина. Действительно, лицо Паолы из болезненно-голубоватого становилось синюшно-фиолетовым, как у дочери.
Эта мысль заставила Нору повернуться к акушерке, которая тоже поливала ребенка водой и шлепала, но безрезультатно.
Пока Николина возилась с ребенком, а Магдалина зашивала зияющую рану, маленькая комната вдруг начала расплываться перед глазами Норы, девушка покачнулась, сжимая кулаки и борясь с накатывающей темнотой. Ее охватил новый, неприятный порыв: бежать, покинуть этот ужасный пост на перекрестке жизни и смерти, где кровь капает на пол, а душную комнату без окон заполняет жуткая тишина. Нора зажмурилась и с тем же нарастающим, рвущим рот стоном, который видела на лицах терракотовых женщин, схватила безжизненную руку роженицы и принялась звать ее назад из тьмы:
– Паола! Паола…
* * *
Через полчаса, когда они вышли из дома, Магдалина сокрушенно, но успокаивающе положила руку Норе на плечо. Девушка вздрогнула.
– Иногда… – начала врач.
– Это я виновата в их смерти. Не следовало пользоваться салфеткой.
– Элеонора…
Нора отвернулась и выскочила из-под портика в уже опустевший двор, под дождь. Он пошел сильнее, а воздух стал резче и холоднее, чем час назад, и жалил лицо, словно иголками.
– Простите. Мне нужно побыть одной. – Не дожидаясь ответа, девушка слепо ринулась по улице в другую сторону, и собственное дыхание туманом обволакивало ей лицо.
Глава 17
– Сокращаются мышцы-сгибатели, – пробормотала Нора, отвечая на вопрос профессора, который многозначительно смотрел на нее поверх очков, плотно сидящих на широком носу. Девушка больше не вскидывала поспешно голову, когда называли ее имя, и не гордилась, давая правильный ответ, хотя сложные итальянские слова ей было по-прежнему трудно выговаривать. Она превратилась в автоматон [13]– работоспособный, действующий быстро и умело, легко сливающийся с толпой студентов.
Поцци, стоявший в нескольких футах от Норы, поймал ее взгляд – непростая задача в последнее время – и в замешательстве сощурился. Девушка снова опустила голову, злясь, что позволила себе вступить в общение с кем‐то, хоть и только взглядом. И едва лекция закончилась, убежала в боковой дворик. Он был неблагоустроен и неухожен, поэтому мало кто забредал в это заброшенное, усыпанное галькой место. В больницу Норе нужно было еще через час, а идти от университета всего пятнадцать минут. Значит, еще достаточно времени посидеть и побыть в одиночестве.
Девушка постаралась найти самое укромное местечко и только потом позволила себе прислониться к красной каменной стене и дать волю усталости, пульсирующей в позвоночнике, – той самой, которая преследовала ее со дня смерти Паолы и ее так и оставшейся безымянной дочери. Нора закрыла глаза, гоня прочь пламень в горле и влажность под веками. Нет, надо быть как Хорас: сосредоточенной, невозмутимой, бесчувственной.
– Нора! – раздался голос.
Та распахнула глаза. К ней осторожно приближался Поцци.
– Я просто отдыхаю, – бросила она, раздраженная тем, что ее застали врасплох.
В прищуренных глазах парня не отразилось и капли понимания. Он все так же шел вперед.
– Тебе нехорошо.
Нора бросила на него недовольный взгляд.
Словно прочитав ее мысли, он продолжил:
– У тебя же явно душа не на месте. Вот прямо сейчас ты чуть не плачешь.
Он был уже на расстоянии вытянутой
