вспоминал о ней. Игровая приставка с той дурацкой игрой, что мне так нравилась – «Всемогущие боги и пришельцы-кровососы». Я смотрю на пыльный картридж и вспоминаю, как во время игры задавал Мюррею вопросы, ответов на которые не знал никто. Вопросы о жизни и смерти, о справедливости и боли.
Я кладу приставку назад в коробку и сажусь, чтобы перевести дух. Меня словно ударили под дых. Двадцать лет – долгий срок. Но некоторые воспоминания сохраняются нетронутыми и могут вернуться с неожиданной силой.
Я начинаю закрывать коробку и вдруг вижу блокнот. Обычно блокноты не привлекают внимания, но ему не место среди этих вещей. Зачем Мюррею этот блокнот? И почему он положил его в коробку с моими вещами?
Руки у меня дрожат. Я открываю потрепанный блокнот и начинаю читать.
16.08: Сегодня познакомился с мальчиком. Нашел его список. Хочу вернуть.
17.08: Встретился с Джейсоном Кэшменом. Вообще-то встретился с ним раньше, но по-настоящему познакомился только сегодня. Помог отец Джеймс. Называет меня «чуваком». Нужно его кое-чему научить. Ему не хватает уважения, но он тяжело болен. Наверное, он хороший парень.
На каждой странице Мюррей своим косым почерком описывает нашу дружбу. Короткие, рубленые фразы. Мне хочется сесть и прочитать их все, и я клянусь себе сделать это, как только окажусь в одиночестве. А пока что я просто пролистываю страницы, проглядывая слова, не читая их. Мне просто хочется сделать это.
Но когда страниц остается совсем мало и я приближаюсь к концу, что-то в записях меняется. Они становятся длиннее. Предложения становятся полными, связываются в длинные абзацы. Почерк становится более неразборчивым, и все говорит о спешке. Я не могу сдержаться, останавливаюсь почти в самом конце и читаю целиком:
Ради чего все это? Не могу не задаться этим вопросом. Старый, измученный человек, больше тоскующий по Дженни, чем по воздуху, готовый встретиться со святым Петром, вдруг встречает мальчишку – и все меняется. Жизнь снова обретает смысл – вот для чего! Но Господь Бог сыграл с ним дурную шутку, и я не понимаю почему. Я сделал все, что мог. Но мне хотелось бы сделать больше. Как вам это понравится? Я хочу загадать желание. Точно как Джейсон, у которого их пять. Мне сто лет – и у меня есть желание для себя. Может быть, это эгоистично и бесполезно, но так оно и есть. У меня есть желание.
И вот какое: я хочу, чтобы этот мальчик как-нибудь выжил. Получил сердце, которого так ждет. И я хочу, чтобы он вырос и состарился, как я. А больше всего я хочу, чтобы он встретил кого-то, как я когда-то встретил его. Хочу, чтобы он познал радость и удовлетворение… и да, хочу, чтобы он почувствовал любовь, такую же, какую я чувствую к этому мальчишке.
И если у меня есть право на одно последнее желание, я желаю, чтобы Джейсон смог встретить собственного Джейсона Кэшмена. И тогда он поймет, почему жизнь имеет смысл. У него появится цель и смысл – он сам когда-то дал их мне. Это всего лишь желание умирающего старика, но все же это мое желание.
* * *
Когда я спускаюсь, Бетти смотрит на меня странно. На ее лице страх и смущение. Но когда она видит мое лицо, эти чувства сменяются симпатией. Она протягивает мне дымящуюся кружку кофе, но я качаю головой:
– Извините, я не могу остаться. – В руках я держу коробку со своими вещами. – Можно мне взять это с собой?
Бетти внимательно читает имя на выцветшей картонной коробке:
– Это ваше?
Я киваю, и она, нахмурившись, смотрит на коробку:
– Вряд ли хозяин знает о ней. Если она вам полезна, можете ее взять.
Интересное выражение «полезна». Хотелось бы мне, чтобы это было мне полезно.
– Спасибо, что пустили меня, Бетти.
Мне хочется сказать больше. Рассказать, что я нашел. Рассказать обо всем, что произошло со мной, Тиган и Мюрреем. Но мне перехватывает горло, и я не могу сказать ничего. Я пытаюсь выразить свою благодарность взглядом. И ухожу из старого дома Мюррея.
Глава 3
Док Китон сказал, что сегодня я должен пойти на урок живописи, и я пошел. Не думаю, что добрый доктор знал, куда меня отправляет. Но он хотел, чтобы я больше общался, и я пошел. Многое в жизни зависит от того, куда мы решаем идти и кого там встречаем. Важны две вещи: куда и с кем. Именно это все меняет.
Из дневника Мюррея Макбрайда
Подойдя к машине, я ставлю коробку на заднее сиденье и делаю долгий глубокий вдох. Мне снова нужно думать, куда ехать. Так странно не иметь дома. Я знаю, мама всегда говорит, что ее дом – мой дом, и, похоже, это действительно так. Но теперь дом принадлежит ей и Коллинзу – как и все последние двадцать лет. Мне всегда там рады, но я гость. Дом больше не мой. Моим «домом» стала длинная череда отелей. Теперь эта жизнь осталась позади, и дома у меня больше нет.
И я иду в католическую церковь – совсем рядом со старым домом Мюррея. Я не знаю, там ли еще человек, которого я надеюсь найти, но что-то подсказывает, что само каменное здание не существовало бы, если бы его там не было.
И действительно, стоит мне войти, и я сразу же вижу отца Джеймса Гонсалеса в калейдоскопе цветных отблесков витражей. Священник подметает каменный пол у входа. Мы смотрим друг на друга. Я сразу же его узнаю. Темная борода поседела, волосы немного поредели, но глаза остались такими же пронзительно-черными, какими я их запомнил.
Он узнает меня не сразу – и неудивительно. Когда мы познакомились, он был взрослым мужчиной средних лет. Сейчас он постарел и поседел. Но все еще остался таким, каким я его знал. Я же в то время был десятилетним мальчишкой. В последующие годы я встречался с ним несколько раз, когда мама водила меня в церковь, считая, что нам следует ходить туда, куда ходил Мюррей. Отец Джеймс узнает меня не сразу, но потом широко улыбается и распахивает руки для объятия. Я подхожу и крепко обнимаю его.
– Надо же! Это же сам Просперо, мастер невозможного! – восклицает он.
Я хмыкаю:
– Вообще-то нет. Больше нет.
Священник пристально смотрит на меня, и я поясняю:
– Когда-нибудь я вернусь к выступлениям. Это же моя работа. Но пока что мне нужно кое с чем
