как волны прибоя — стоило отбить одну, как следующая уже накатывала, не давая ни секунды передышки. Веслав задавал ритм, его заместители поддерживали, и вместе они создавали мощное давление, от которого не было спасения.
Первое ранение я получил на четвертой минуте боя. Клинок Веслава рассек мне левое плечо — быстро и точно, его острие прошло по моей коже, как кисть художника по холсту. Боль обожгла мышцы, и теплая кровь потекла по руке, пропитывая рукав мундира и капая с кончиков пальцев на утоптанный снег.
Я инстинктивно отскочил назад и замер, ожидая, что Веслав остановит бой. По правилам тренировочного поединка, первая кровь означала конец схватки. Так велела традиция. Так поступали все, с кем мне доводилось сражаться на тренировках, но Веслав бой не остановил.
Его зелено-серые глаза смотрели на меня с тем же пустым, ничего не выражающим выражением. Он даже не опустил меч — клинок по-прежнему был направлен мне в грудь, и капля моей крови, стекавшая по его лезвию, искрилась золотом рунного света. Командир медленно повернул голову вправо, затем влево — и подал знак заместителям продолжать. В его жесте читался безмолвный приказ: добить.
Окружившие нас ветераны даже бровью не повели. Они стояли неподвижно, как каменные изваяния. Они с самого начала знали, чем закончится бой. Знали и молчали, потому что были людьми, готовыми выполнить любой приказ без лишних вопросов и колебаний.
Молодые бойцы нервно переглядывались. Они бросали друг на друга быстрые, испуганные взгляды, но не решаясь нарушить строй. Вмешаться не решился ни один. Парни были слишком молоды, слабы и запуганы, чтобы бросить вызов ветеранам.
Бой продолжился, и я понял, что он станет для меня последним. Не тренировочным — последним. Гвардейцы не собирались останавливаться ни после первой крови, ни после второй, ни после третьей. Они планировали забить меня, как забивают загнанного в угол зверя — медленно и методично, наслаждаясь процессом.
Я бился, сжав зубы. Сбежать я не мог — не мог физически, потому что был окружен, и не сделал бы это даже имея такую возможность, потому что не смог бы жить с таким позором. Лучше сдохнуть здесь, в этом заснеженном дворе, под ударами мечей собственных гвардейцев, чем прожить остаток жизни с клеймом труса, сбежавшего от собственной гвардии.
Они не убили меня сразу, и я не понимал почему. Могли — легко, одним ударом, в любой момент за последние три минуты. Веслав мог воспользоваться любой из десятков открывшихся брешей в моей защите и вонзить клинок мне в сердце. Его заместители могли атаковать одновременно с двух сторон, и я бы не успел блокировать оба удара. Но они этого не делали. Они резали меня — медленно, методично, как мясники. Наносили раны, но не смертельные. Пускали кровь, но не убивали.
Они хладнокровно играли со мной. Развлекались. Показывали гвардейцам, на что способен их командир, и на что не способен юный князь. Демонстрировали разницу в силе, опыте и мастерстве — наглядно и унизительно, а когда шоу закончится, и я упаду, обессиленный и истекающий кровью, они добьют меня.
Понимание этого разбудило во мне то, что я давно научился контролировать, — черную, первобытную ярость, которая поднималась из глубин моего существа, как лава из жерла вулкана. Ярость, не имеющую ничего общего с человеческим гневом. Ярость, рожденную на Играх Ариев, выкованную в горниле бесчисленных битв, закаленную кровью десятков убитых. Ту самую ярость, которая превращала меня в берсерка — безумного, безжалостного, не знающего ни сострадания, ни пощады.
Я сплюнул кровь на утоптанный снег, перехватил меч двумя руками и бросился на Веслава. Мой клинок вспыхнул ослепительным золотом, десять рун выплеснули остатки силы разом, без оглядки на последствия, и мир вокруг замедлился до состояния густого, вязкого сиропа. Я видел каждую снежинку, висящую в воздухе, каждую каплю крови, медленно летящую с моего клинка, каждое движение мышц на лице Веслава.
Я ударил — яростно, безрассудно, вкладывая в атаку всю силу, которая у меня осталась. Мой меч обрушился на клинок командира, он поставил блок, но его руки дрогнули. Я атаковал снова и снова как безумец, не заботясь о защите, не думая о ранах и ручейках крови, текущих по моему телу. Мой клинок метался из стороны в сторону, рисуя в воздухе золотые узоры, и каждый удар нес в себе всю мою ярость, всю боль, все отчаяние человека, загнанного в угол и решившего умереть стоя.
Гвардейцы решили закончить бой, и бросились в атаку втроем одновременно. Их клинки сияли золотом, а Рунная Сила давила на разум, и я тонул в ней и задыхался, будто мне не хватало воздуха. Я почти исчерпал запас Силы и понял, что если продолжу сражаться, то упаду от слабости и потери крови.
Я не хотел умирать на коленях. Не хотел падать. Хотел стоять — до самого конца, до последнего удара, до последнего вздоха. Хотел, чтобы молодые парни, наблюдающие за моей гибелью, запомнили — юный князь Псковский не сдался, не побежал и не попросил пощады.
Я поднял клинок и направил его на Веслава.
— Давай, — прохрипел я, сплевывая кровь. — Заканчивай этот цирк. И передай тому, кто заказал мою смерть, что расплата обязательно придет!
Веслав смотрел на меня молча. Его зелено-серые глаза были по-прежнему пусты, но в их глубине читалось уважение. Он усмехнулся, поднял меч и направил его мне в сердце.
В следующее мгновение все изменилось. Давление Рунной Силы обрушилось на казарменный двор, как ударная волна — невидимая, беззвучная, но ощутимая физически. Снег взметнулся вихрем, метель на мгновение замерла, а воздух стал таким плотным, что стало трудно дышать.
В центре тренировочной площадки материализовался князь Волховский. Он появился из ниоткуда, словно соткался из кружащего снега и зимнего воздуха. Молодые бойцы рухнули на колени, они хрипели, стонали и скулили, словно щенки, придавленные огромной лапой.
Ветераны сопротивлялись давлению Силы. Руны на их запястьях вспыхнули, тренированные тела напряглись, а костяшки пальцев, вцепившихся в рукояти мечей, побелели как снег. Они упорно держались на ногах — бледные, с налитыми кровью глазами, со вздувшимися венами на висках, но это стоило им чудовищных усилий.
Несколько бесконечных мгновений, показавшихся мне вечностью, Волховский стоял неподвижно, опираясь на зажатую в правой руке неизменную трость с серебряным набалдашником в форме волчьей головы. Выцветшие голубые глаза обвели двор — медленно, оценивающе, и на мгновение остановились на мне.
Его лицо было похоже на непроницаемую маску, но на мгновение его глаза сузились, тонкая синеватая жилка на виске
