дрогнула, а тонкие пальцы крепче сжались на серебряном набалдашнике трости.
А потом он начал двигаться. Волховский перемещался в пространстве не рывками, а скользил по воздуху подобно призраку. Черный мундир с серебряным шитьем развевался вокруг его стройного тела, как крылья ночной птицы. Трость в его руке двигалась с завораживающей текучестью — она описывала плавные дуги, словно старик прогуливался по парку и помахивал ей в такт какой-то неслышной мелодии.
Веслав атаковал его первым и нанес рубящий удар сверху, быстрый и мощный. Клинок рассек воздух с протяжным свистом, и горящая золотом трость встретила сталь. Меч Веслава переломился пополам, как сухая ветка. Обломки разлетелись в стороны, медленно вращаясь и сверкая в тусклом зимнем свете, а серебряная волчья голова ткнулась Веславу в грудь.
Командира подняло в воздух и швырнуло через весь двор. Он пролетел несколько метров, раскинув руки в стороны, врезался в стену казармы, а затем сполз по камням и остался лежать в сугробе, не шевелясь.
Заместители напали на Волховского с двух сторон одновременно, в скачке, вложив в удар всю рунную мощь. Старик даже не повернул головы. Трость описала короткий полукруг, сделав два легких касания: набалдашник ткнулся в грудь высокому, а рукоять скользнула под клинок приземистого и уперлась ему в ребра.
Обоих бойцов подбросило в воздух. Высокий пролетел через весь двор, перевернулся в воздухе и рухнул в кусты у дальней стены. Приземистый врезался в деревянные ворота казармы, проломив одну из створок, и исчез в облаке щепок и снежной пыли.
Затем призрак в черном мундире заскользил между остальными. Старик перетекал от одной позы в другую — плавно, бесшумно, не касаясь ногами снега. Ветераны корчились от боли, стоя на коленях, а трость золотым росчерком гуляла среди коленопреклоненных фигур. Они по очереди взмывали в воздух, пролетали через двор, как куклы, и впечатывалось в стену или в сугроб.
Семирунники, восьмирунники, девятирунники — прославленные ветераны, гордость Псковского княжества, воины, внушавшие страх врагам и уважение союзникам, разлетались в стороны, словно кегли в городках, а черный призрак с золотой тростью в руках кружил между ними.
Это длилось считанные секунды, но для меня они растянулись в вечность — вязкую, медленную, заполненную свистом трости, глухими ударами и стонами поверженных бойцов. Когда старик остановился и замер посреди двора, вокруг не осталось ни одной стоящей фигуры.
Сводящая с ума боль исчезла и давление рунной силы. Я стоял посреди заснеженного двора, шатаясь и истекая кровью, окруженный телами поверженных гвардейцев. Молодые бойцы поднимались с колен, потирая виски и тряся головами, словно оглушенные. Ветераны стонали, некоторые из них пытались подняться на ноги, но вновь падали на снег.
Волховский постоял мгновение, глядя на результаты своей работы, а затем растворился в воздухе и возник прямо передо мной. Его черный, расшитый серебром мундир выглядел безупречно — на нем не было ни пятнышка крови. Старик стряхнул с рукава невидимую пыль и сделал шаг вперед.
Пронзительный взгляд бледно-голубых глаз встретился с моим, в котором, наверное, читалось все — боль, ярость, стыд, и злое, отчаянное упрямство юнца, который едва не погиб из-за собственной гордости и глупости.
— Слабоумие и отвага, — сказал старый князь, усмехнувшись, и аккуратно ткнул меня в грудь тростью. — Запомни, мальчик: лучше быть навсегда опозоренным, но живым, чем сдохнуть, сохранив пресловутую честь ария!
Глава 13
Визит к воеводе
После бессонной ночи я был на взводе — в том особом, нервном состоянии, когда каждый звук режет слух острее обычного, а любая пауза в разговоре кажется молчаливым обвинением. Голова гудела от усталости и от бесконечного прокручивания в мыслях событий вчерашнего дня.
Прошлой ночью Лада залечила мои раны, не оставив на теле ни единого следа, но шрамы, которые оставляет не сталь, а предательство, залечить не может никто. Они остались в душе — глубокие и рваные, похожие на раны, которые не дают о себе забыть именно тогда, когда этого больше всего хочется.
Волховский сидел напротив меня, утонув в мягком кожаном сиденье лимузина. Старый князь невозмутимо провожал взглядом мелькающие за тонированными стеклами улицы Пскова. Мне же было не до лицезрения столицы Апостольного Псковского княжества.
Я смотрел на старика, и не мог избавиться от диссонанса. Передо мной сидел сухопарый старик с белыми как снег волосами, тонкими пальцами, сжимающими набалдашник трости, и взглядом человека, которому в жизни надоело решительно все.
Я перевел взгляд на его руки — на тонкие узловатые пальцы с крупными суставами, на синеватые вены под пергаментной кожей — и никак не мог совместить эту картину с той, что видел вчера. Эти самые пальцы сжимали трость, которая ломала клинки и разбрасывала по двору опытных воинов, словно кукол.
Я закрыл глаза и перед внутренним взором снова возникли казарменный двор, снег, потемневший от моей крови, и равнодушные зелено-серые глаза командира гвардии, который взирал на меня с холодным профессиональным расчетом. Больнее всего было осознавать, что моя смерть была для Веслава рутинным заказом, а не борьбой за власть или убеждения.
Я вновь и вновь вспоминал все, что произошло вчера во время тренировки, и вновь и вновь убеждался, что иначе поступать было нельзя. Одно дело — уйти на Играх Ариев от случайных союзников, которые тебя предали. Совсем другое — бежать от собственной гвардии, от Рода, во главе которого стоишь и которому присягнул, от собственного выбора, который либо вознесет на вершине, либо бросит на дно пропасти.
Лимузин медленно катился по широкой улице, и я смотрел на Псков за темным стеклом — на вычищенные тротуары, по которым сновали первые горожане, на шикарные фасады купеческих домов и яркие фонари, разгоняющие мрак серого февральского утра. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что прошлой ночью в Кремле едва снова не сменилась власть.
— Воевода — своеобразный человек, — нарушил тишину князь Волховский, обратив на меня взгляд льдисто-голубых глаз. — Но он единственный, которому я доверяю как самому себе. Единственный, кому я вообще доверяю, если уж говорить честно. Его услуги дорого тебе обойдутся, и решать тебе — принимать их или нет. Я лишь помогаю тебе сохранить лицо и удержать власть, пока она не ускользнула из твоих рук вместе с жизнью.
— Меня смущает цена, которую я буду вынужден платить за помощь вам, — ответил я, сделав ударение на последнем слове. — С каждым днем она становится все выше и выше. Мне кажется, что рано или поздно наступит момент, когда
