взять с глупой девчонки… Я все поняла – благодаря этому бродяге, – но слишком поздно. Тебя не вернуть. Я бы что угодно…»
– Замолчи! – шершавая ладонь Рыжего закрыла мне рот.
– Ты что себе позволяешь? – прошипела я, вывернувшись и утерев лицо.
– Ты говорила про себя, – сказал он, сощурив темные глаза. – А я немного умею читать по губам. Никогда – слышишь? – никогда не произноси подобного! Ни вслух, ни мысленно! Тебя могут услышать… и ответить.
– Ты же сказал, что фей в наших краях не осталось, – напомнила я, передернувшись.
– Но есть и полукровки, не забывай, и многие достаточно сильны, чтобы исполнить твое желание, как это случилось с твоей сестрой, – серьезно сказал Рыжий. – Держи язык за зубами, хозяйка, не то сама потом пожалеешь. Слыхала, может: слово не воробей, вылетит – не поймаешь! Вот то-то и оно…
– Ясно… Только не хватай меня больше вот так, – ответила я. – Неприятно.
– Не стану, если глупостей делать не будешь. И вот что, давай-ка перекусим. Как раз тропинки ветром пообдует, а то сейчас там ни пройти ни проехать.
Мы позавтракали в молчании, потом Рыжий сходил к ручью – после дождя их тут проснулось множество, – наполнил фляги, и мы двинулись дальше.
Здесь склоны были еще круче, кое-где лошадей приходилось вести в поводу, но я не жаловалась, что толку?
То и дело принимался дождь, видно, Рыжий не солгал, когда сказал, что тот будет поливать три дня кряду. Ну и хорошо, пускай смоет следы, да как следует! Жаль, нельзя впустить этот дождь внутрь… да и не помог бы он. Следы на сердце – не отпечатки копыт в мокрой грязи, нет, они словно выжжены каленым железом и уже никуда не денутся до самой моей смерти…
– Ты будто приняла какое-то решение, хозяйка, – негромко сказал Рыжий, когда тропинка расширилась настолько, что я смогла поравняться с ним.
– Пожалуй.
– Не скажешь, какое именно?
Я покосилась на него. Мокрый от дождя, проводник мой выглядел довольно жалко. Шляпы у него не было, рыжие волосы промокли насквозь, облепив виски, и казались совсем темными, а с кончика ястребиного носа капало. Правда, такие мелочи Рыжего не заботили, он знай насвистывал что-то потихоньку…
– А нас не подслушают? – спросила я не без намека, но он огляделся и серьезно ответил:
– Нет тут никого. Феи не любят текучей воды, и не важно, с неба она льется или под ногами струится.
– Хорошо… – Я помолчала, гладя Твана между ушами. – Я хочу уничтожить того, кто называет себя Рикардо. Не ради трона и даже не ради сестры. Просто… если ты не солгал и он в самом деле фея-полукровка, то эта тварь не должна жить. Я убью его. Хотела бы я сказать, что принесу голову Рикардо на могилу Саннежи, но у него нет могилы. Значит, я сожгу мерзавца и сброшу останки в море, так будет правильно…
– Отличный план, хозяйка, – невесело улыбнулся бродяга и послал своего коня вперед. – Дело за малым: добраться до Рикардо. Желательно не в цепях и живыми!
– Ты ведь сказал, «ночные короли» нам помогут, разве нет?
– Ну так с ними тоже еще нужно договориться! Не отставай!
Глава 4
Дождь все не переставал, а тропинки вели то вверх, то вниз, и к вечеру утомились не только лошади, но и я сама, а потому уснула, едва только мы обустроили ночлег и немного обсохли у костра.
Снилось мне побережье и сильный прибой, такой, что легко опрокидывал меня, стоило попытаться войти в воду, и качал на волнах, норовя утащить подальше от берега.
– Что же ты творишь, тавани! – отфыркиваясь от брызг, выговаривал Саннежи, в очередной раз вынося меня на сушу. – Твой отец не обрадуется, если ты простынешь!
– Перестань, вода теплая, как в купальне! Попробуй сам! – смеясь, отбивалась я, а он, думая, будто я не замечаю, легко-легко касался губами моих волос. – Ну же, не упрямься!
– Да я же плавать не умею, тавани, – в который раз повторял Саннежи, – если ты начнешь тонуть, я ничего не смогу поделать, а пока еще прибегут слуги…
Он часто называл меня по-своему. В этом слове много смыслов: оно может означать и «нареченную» (или «нареченного», в родном языке Саннежи это не различается), и «возлюбленную», и «госпожу» – зависит от контекста и интонации. Саннежи говорил шутливо…
– А ты научись! – велела я. – Это совсем не трудно, правда!
– Как прикажешь, – улыбнулся он. – Но, если позволишь, я буду учиться в каком-нибудь пруду, а не в этих вот волнах, на которые даже взглянуть страшно сухопутному человеку вроде меня! Или тебе так не терпится от меня избавиться?
– Дурак, – сказала я ему тогда, оттолкнула его руки и ушла переодеваться в раскинутый неподалеку шатер.
Извиняться я не собиралась, да Саннежи и не ждал этого. Он хорошо знал мой нрав, знал, почему я рассердилась, и вовсе не обиделся на бранное слово. Быть может, ему даже было приятно…
Проснулась я от холода и поняла, что опять спала, прижавшись к Рыжему, да как замысловато! Я свернулась так, что мои поджатые колени оказались аккурат у него под носом, а сама я наполовину устроилась на бродяге, благо он был достаточно велик для этого. Но, увы, не слишком-то удобен, подумала я, кое-как разогнув затекшие ноги и потянувшись.
Сегодня мы ночевали под деревом: Рыжий сказал, что это уже самый перевал, дальше дорога пойдет под гору, и там тоже можно найти пещеры, а пока придется потерпеть.
Мокрые кони безмятежно паслись рядом, только Тван, считавший себя вожаком маленького табуна, то и дело поднимал голову и прядал ушами, прислушиваясь и раздувая ноздри. Вот и сейчас, стоило мне пошевелиться, он посмотрел в мою сторону, довольно фыркнул и принялся выбирать травинки посочнее: горы – это не заливные луга, а летняя жара порядком высушила всю округу.
Я отошла за корявую ель, потом подошла к обрыву и посмотрела вдаль. На самом горизонте виднелась узкая серебристая полоска – море. Где-то там, на берегу, в столице обитал самозваный король Рикардо. Где-то там, подвластная его воле, коротала дни моя сестра… Даст ли он ей хоть небольшую передышку? Если поверил, что меня в самом деле нет в живых, то должен бы подумать о том, что любой сосуд, как выразился Рыжий, не бездонен и надо бы заклеить трещины, прежде чем наполнять его снова…
Тван громко фыркнул и топнул копытом, а я отпрянула от края обрыва, когда чуть не в лицо мне кинулась большая птица. Лица-то не жаль, а
