было глухое, в стороне от дорог, окружённое лесом.
— Открывайте, — скомандовал Козырев.
Ворота распахнулись. Танк въехал на территорию, его провели в специально подготовленный ангар, временное сооружение из брёвен и брезента, где можно было укрыть машину от посторонних глаз. Внутри уже был оборудован деревянный настил, стояли ящики с инструментом, висели лампы.
— Загоняй, — сказал Максим Петру.
Пётр включил передачу, танк медленно вполз в ангар. Двигатель заглушили. Тишина. Только где-то в лесу запела птица.
Максим вылез, отряхнул комбинезон. Козырев уже стоял у входа.
— Ну что, Егоров, — сказал он, — доставили.
— Доставили, — ответил Максим. — Теперь — готовить к испытаниям.
— Когда начнём?
— Сегодня. Но не сейчас. Пусть остынет. А мы пока завтракать. Солдаты небось голодные.
Солдаты развели костёр, сварили кашу. Максим сидел на бревне, смотрел на огонь, думал. Вспоминал Наталью, детей, свадьбу, которая только что была. Вспоминал лагерь, Ежова, смерть друзей. Всё это привело к этому моменту, к ночному перегону, к секретности, к осторожности.
— Егоров, — окликнул Козырев, протягивая кружку с чаем, — ты чего загрустил?
— Да так, — ответил Максим. — Вспомнил прошлое. Всё, что было.
— Его не вернуть. Надо думать о будущем.
— Думаю. Как только постреляем, поймём, что к чему. Будет ли танк воевать или сырым останется.
После завтрака они осмотрели полигон. Трасса была почти готова, стрельбище тоже. Оставалось установить последние мишени и проверить связь между наблюдательными вышками.
— Через три дня начнём, — сказал Максим Соболеву. — Успеете?
— Успеем, — ответил капитан. — Наши солдаты работают в две смены.
Максим вернулся в ангар, ещё раз обошёл танк. Проверил ходовую, двигатель, вооружение. Всё было в порядке. Ничего не скрипело, не капало, не вибрировало сверх меры.
— Спи, — сказал ему Козырев. — Поспи пару часов, сегодня, завтра трудный день. И послезавтра тоже.
— Не хочется, — ответил Максим. — Боюсь, что завтра не наступит.
— Наступит, — усмехнулся майор. — Всегда наступает. Даже когда кажется, что нет.
Максим лёг на нары в штабном домике, закрыл глаза. Но сон не шёл. Он думал о том, что через несколько дней, 1 сентября, Гитлер нападёт на Польшу, и начнётся Вторая мировая. А они ещё не закончили испытания. Но теперь никто не узнает. Никто не увидит танк, пока не придёт время. И это была его маленькая, но важная победа. Победа над собственной гордыней, над желанием показать себя.
Он уснул под утро, а когда проснулся, за окном уже светило солнце. Новый день начинался. И в этом дне было всё: надежда, страх, работа и война, которая уже стояла на пороге.
— Вставай, — сказал Козырев, заглянув в домик. — Пора готовить танк к первому выстрелу.
Максим поднялся, умылся из фляги, натянул комбинезон и пошёл к ангару. Впереди были испытания.
Глава 27
Испытания
За окном штабного домика действительно светило солнце, птицы пели, где-то в лесу стучал дятел. День обещал быть жарким.
— Сколько времени? — спросил он.
— Восемь. Ты проспал почти три часа. Хватит.
На улице уже кипела жизнь. Солдаты таскали ящики со снарядами, Соболев и Дроздов размечали мишенное поле, Кузьмин возился с инструментом у ангара. Кошкин сидел на бревне и пил чай.
— Ну что, Михаил Ильич, — сказал Максим, — не терпится?
— Есть немного, — ответил тот. — Три года ждали.
После второго завтрака, каши с тушёнкой и сладкого чая, Максим собрал всех у ангара. Сказал коротко:
— Сегодня первый выезд. Технический. Без стрельбы, только ходовая. Проверим, как танк ведёт себя на трассе, как работают двигатель, подвеска, тормоза. Если всё пройдёт нормально, то завтра начнём стрельбы.
— А если нет? — спросил кто-то из солдат.
— Будем чинить. На то и испытания.
Ангар открыли. Танк стоял на бетонном полу, чумазый после ночной дороги, покрытый слоем пыли. Максим приказал обтереть его, проверить уровень масла, охлаждающей жидкости, давление в шинах (шутка, конечно, — гусеницы), но солдаты не поняли юмора.
— Шучу, — сказал Максим. — Гусеницы осмотреть, траки подтянуть.
Пётр, механик-водитель, полез под днище. Вернулся через минуту.
— Всё в порядке, — доложил он. — Гусеницы не провисли, траки целы.
— Заводи.
Пётр забрался в танк, нажал на стартер. Дизель заурчал, выхлопная труба выбросила клуб сизого дыма. Максим слушал, приложив ухо к броне. Двигатель работал ровно, без перебоев.
— Глуши, — сказал он.
Тишина.
— Кузьмин, — обратился он к инженеру, — как тебе?
— Нормально, — ответил тот. — Но вибрация на холостых выше, чем в прошлый раз. Может, крепления ослабли.
— Проверь.
Кузьмин полез в моторный отсек с ключами. Через десять минут вернулся.
— Всё затянуто. Вибрация, видно, от двигателя. Будем считать, что это норма.
— Принимаю, — сказал Максим. — Пётр, заводи. Выезжаем.
Танк выкатили из ангара. Солнце осветило его броню, и Максим на мгновение зажмурился — так красиво блестела свежая краска. Пётр дал газ, и машина медленно покатила к трассе.
Трасса была размечена флажками. Песчаные участки, глинистые, каменистые, овраги, подъёмы, спуски, всё, как задумано. Максим сидел в башне, рядом с ним Соколов, который должен был записывать показания приборов. Кузьмин и Козырев стояли на наблюдательной вышке с секундомерами.
— Поехали, — сказал Максим по внутренней связи (пока только наушники, без радио, но Соколов уже работал над этим).
Пётр тронул рычаги. Танк разогнался, поднимая облако пыли. Первые сто метров песок. Машина шла ровно, без рывков.
— Хорошо, — сказал Максим.
— Давление масла в норме, — доложил Соколов, глядя на приборы. — Температура — пятьдесят.
— Записывай.
Танк въехал на глинистый участок. Глина была сухой, но скользкой, вчера прошёл дождь, и верхний слой ещё не просох. Пётр сбавил скорость, чтобы не занести.
— Сцепление нормальное, — сказал он. — Не буксует.
— Давай дальше.
На подъёме двигатель взревел, танк замедлился, но не заглох. Максим чувствовал, как корпус напрягается, как трансмиссия передаёт усилие на гусеницы.
— Обороты? — спросил он.
— Тысяча восемьсот, — ответил Соколов.
— Норма.
Танк взобрался на вершину, потом начал спуск. Пётр притормозил, проверил тормоза.
— Держат, — сказал он.
— Хорошо.
На каменистом участке началась тряска. Максим вцепился в поручни, чтобы не удариться головой о броню. Соколов, не привыкший к таким нагрузкам, побледнел, но продолжал записывать.
— Всё нормально? —
