помощи топора. Ну или хотя бы сучковатого полена, потому как доводов рассудка Маррис слышать не желал. В конце концов даже Рыжий вышел из себя и пригрозил связать упрямого парня и оставить в лодочном сарае до весны, если не уймется… Не помогло.
– Госпожа, я сумею вам помочь! – твердил тот, не слушая остальных. – Я знаю командиров! Знаю, как сейчас охраняются входы во дворец! Я…
– Ну так расскажи, мы запомним, – сказала я. – Тебе там нечего делать, Маррис. Ты, если не забыл еще, погиб. Отправился ловить негодяев, которые сожгли поместье принцессы Жанны, и то ли где-то сверзился с коня, а тот удрал, то ли тебя дикий зверь задрал, то ли лихой человек повстречался… Тебя нет. И не советую тебе воскресать до тех пор, пока на троне сидит мой зять! Ладно, своя голова тебе не дорога, но мою-то пожалей! Меня ведь тоже нет в живых, и я предпочитаю, чтобы Рикардо верил в это как можно дольше…
– Я останусь на корабле, госпожа! – уверял он. – И я тоже могу замаскироваться, как Рыжий! Мне и краска не нужна, волосы темные… Отращу бородку, и меня никто не признает в этом тюрбане!
– Ты даже языка не знаешь, – сказала Леата, случившаяся поблизости. – А для слуги, которому полагается открывать рот, только когда господин разрешит, у тебя слишком длинный язык. Не бери его с собой, госпожа, беды наделает!
– Я и не собираюсь, – ответила я. – Маррис, ты остаешься с Дерриком. Это мое окончательное решение.
– Я не нужен тебе, госпожа? – негромко спросил он.
Вопрос был щекотливым, и я постаралась ответить как можно более обтекаемо:
– Мне всегда нужны верные люди, Маррис, но сейчас тебе придется остаться здесь. Одним своим присутствием ты можешь поставить под угрозу всю затею, так что будь добр, потерпи. А когда – и если – мне удастся занять свое законное место, поверь, я не забуду твоей преданности и доблести!
Кажется, это оказались нужные слова, и он смирился… или сделал вид, что смирился.
– Мерзкий вид, хозяйка? – шепнул мне Рыжий.
– Это мягко сказано, – ответила я, радуясь тому, что на мне покрывало и никто не может разглядеть гримасы отвращения на моем лице. Это же покрывало хоть немного, но приглушало запах гнили, помоев и… нет, я не хотела знать, что именно так воняет! Лошади – и те фыркали недовольно, не желая ступать по вываленным на мостовую отбросам, по нечистотам и неизвестного происхождения хламу. – Город был совсем другим… Знаешь, я думала: может, я наблюдала его сквозь скрещенные пальцы, так дети делают, видел?
– Конечно. Считается, так можно увидеть волшебный народец.
– Вот именно. Но нос-то я при этом не зажимала!
– Меня сейчас точно стошнит, – пробурчала Медда. Ей было тесно на полу экипажа, но куда деваться? – Да в самой захолустной деревне в хлеву так не воняет! И это не просто отбросами несет, госпожа, сам город гниет заживо. Я почти не ошиблась… Прокаженные и впрямь так не пахнут, а те, кто от гнилой горячки помирают, – еще как!
Я покосилась в сторону и вздрогнула: на перекрестке сидела хромая Бет, как обычно по осени, с корзиной яблок. Только прежде она зазывала покупателей, расхваливая свой товар на все лады и ее сочный говорок волей-неволей привлекал внимание, как и темно-красные, крупные, глянцевитые яблоки…
Сейчас она, совсем старая, ссохшаяся, глядела в никуда, сгорбившись и свесив между колен крупные натруженные руки, а в корзине пылились кривобокие, вялые плоды. Редкие прохожие шли мимо, даже не взглянув на Бет, а ей будто было все равно…
– Рыжий, – я осторожно тронула его за руку, – дай монету этой торговке.
Бет вздрогнула, когда наш экипаж с шумом остановился возле нее, а пышно одетый тэш небрежно бросил в корзину золотой. Длиннорукий Ян ловко выхватил оттуда яблоко и ткнул возничего в спину, чтобы не мешкал.
Экипаж тронулся. Я обернулась: хромая Бет смотрела нам вслед, и, когда мы встретились с нею глазами, мне показалось, она будто проснулась, да так и осталась на перекрестке, подле корзины битых яблок, которую сама же, вскочив, и опрокинула, с золотой монетой в руке…
– Червивое, – сказал Ян, разломив добычу. – Других нынче, поди, и не сыщешь.
– Все будто спят на ходу, – прошептала я. – Или тяжело больны.
Рыжий молча сжал мою руку, а я невольно улыбнулась, вспомнив, как ругалась Леата: у знатного тэша не может быть таких заскорузлых клешней, как она высказалась. Рыжий молча покорился и несколько часов терпел какие-то горячие примочки. Ну а после них и других ухищрений Леаты на его пальцы и впрямь не стыдно стало надеть драгоценные перстни.
У Саннежи тоже были крупные руки и широкие костистые запястья. Когда он был совсем молод, это выглядело забавно: подросток с такими вот ручищами! Но потом он вырос, и все в нем сделалось соразмерно… При этом у него оказались на удивление хорошей формы пальцы, не узловатые, не грубые… Это потому, говорил он всерьез, что ловить коня приходится всей рукой, а гриву ему разбирать – пальцами, и на свирели люди тоже не плечом играют…
«Ты бы не узнал столицу, Саннежи, – подумала я. – Знаю, ты скучал по степным просторам, но все-таки привык к городу и полюбил его, ведь он в самом деле был хорош! А теперь мне самой страшно смотреть по сторонам…»
Признаюсь, после этой дороги я опасалась увидеть, во что превратился дворец, и, как выяснилось, не зря…
Но я забегаю вперед.
Разумеется, мы не явились с корабля на бал. Через посредников нанят был недурной особняк, в котором мы и водворились со всей челядью – загорелыми бородатыми пиратами, и впрямь неплохо изображавшими шонгори.
День-другой, и до дворца долетела весть о том, что шонгорский тэш волею судеб (причиной назвали необходимость ремонта корабля) посетил столицу, а там воспоследовало и приглашение ко двору.
Тэш на наш счет – примерно герцог или принц крови. Учитывая, сколько у тэшаваров жен, наложниц и детей от них, назваться тэшем – проще простого, а уж если знать обхождение и располагать порядочными деньгами, то можно сойти и за наследника, скажем, десятого или двунадесятого в очереди, это, по меркам шонгори, не так уж много. Ведь других претендентов можно отравить, прирезать, словом, избавиться от них… чем обычно и развлекалась тамошняя знать. Оставалось надеяться лишь на то, что Рикардо не слишком глубоко вникал в проблемы престолонаследия у соседей по морю.
Вероятно, это его не занимало, поскольку мы были приглашены к завтраку. Действо это не настолько официальное, как обед и тем
