адвокат, но я – единственный их шанс. Я сосредоточиваюсь на Хуане, которого бьет сильная дрожь.
– Назовите нам свое имя…
– Хуан Карлос Лопес, – дрожащим голосом отвечает он.
– Где вы живете?
– 2912, Коттонвуд-драйв, Лемон-Гроув.
– Как давно вы живете в Лемон-Гроув?
– Чуть больше девяти лет. – Хуан разглаживает складку на рубашке. – С того дня, как Александре, моей дочери, исполнилось два года.
– Откуда вы приехали?
– Из Гватемалы. Из маленького городка Эль-Ремате.
– Почему вы покинули родину и приехали в Соединенные Штаты?
Хуан выпрямляется:
– Когда у Александры обнаружили диабет, мы с моей женой Марией решили попытаться вывезти ее в Америку. Здесь ей легче будет получить необходимое лечение. Более гарантированно.
Я искоса поглядываю на судью, чтобы оценить его реакцию, но его лицо совершенно бесстрастно.
– Как вы добирались до Соединенных Штатов?
– Очень тяжело. – Лицо Хуана мрачнеет. – Было очень тяжело. Очень жарко. У нас не было достаточно пищи и чистой воды. Все, что у нас было, мы отдавали Александре. Моя жена заболела. Она умерла на обочине дороги в Мексике.
Хуан говорит об этом спокойно, но факт этот так потрясает, что в зале воцаряется полная тишина. Я выдерживаю паузу.
– Но вы с Александрой продолжили путь?
– Да, – кивает Хуан. – Я похоронил жену возле поля агавы, а мы с Александрой продолжили путь. Не было смысла возвращаться. Мы уже были близки к цели. Нельзя было допустить, чтобы смерть Марии оказалась напрасной.
– И как вы жили почти десять лет со времени прибытия?
Хуан делает глубокий вдох, словно переходя от одной главы к следующей.
– Потрясающе! Все было так, как мы надеялись. Александра научилась жить со своим диабетом – и это самое важное. Я почти сразу же нашел работу на ферме. Там имелись даже премии, и я смог покупать инсулин для Александры. Я много работал, и мы не бедствовали. У нас есть друзья. Америка спасла меня и мою дочь.
– Боюсь, мне нужно задать вопрос о недавнем аресте, – предельно мягко произношу я. – Вы не против?
Хуан кивает и ерзает на стуле, словно готовясь к нападению.
– Что произошло вчера, когда вы оказались в тюрьме?
Хуан шумно сглатывает. Я велел ему в этот момент смотреть прямо на судью, но он бросает короткий взгляд и отворачивается. Я мысленно ахаю: даже если он ни в чем не виноват, такой жест равносилен признанию вины.
– Я ехал на работу, но на трассе произошла авария, и мы двигались очень медленно. Когда пробка кончилась, я почти опаздывал. Мой начальник не любит, когда опаздывают. Он может даже уволить за это. И я прибавил скорость. Слишком прибавил.
Я наклоняюсь к нему, чтобы успокоить:
– И вас остановили?
– Да. А прав у меня нет, потому что нет документов. Меня отправили в тюрьму, и вот я здесь.
Я закрываю глаза, пытаясь почувствовать в себе Тиган. Я прошу ее направить мои действия, мои слова.
– Прежде чем я вас отпущу, – говорю я, подходя к кафедре, – не скажете ли нам, почему вы должны остаться в Соединенных Штатах?
Хуан неловко кивает:
– Со времени приезда мы изо всех сил старались поступать правильно. Теперь это наш дом. Единственный наш дом в течение почти десяти лет. А моя дочь вообще не знает другого дома. И если нам придется вернуться в Гватемалу… – Голос его дрожит, он делает глубокий вдох, собираясь с силами. – Не хочу даже думать, что может случиться, если Алекс не сможет найти лекарство.
Я делаю долгую паузу, смотрю на судью, потом перевожу взгляд на Хуана.
– Спасибо, – говорю я.
Когда я подхожу к скамье, где сидит Александра, со своего места поднимается юрист в дорогом костюме. Он направляется прямо к Хуану с самым решительным видом.
– Мистер Лопес, я – Маршалл Ламонт, и на этих слушаниях я представляю Соединенные Штаты Америки. Я бы хотел задать вам один вопрос.
– Хорошо, – кивает Хуан, не поднимая глаз.
– Вы отрицаете, что пересекли границу Соединенных Штатов незаконно?
– Нет. Но я же говорил, нам было необходимо…
– И за последние три месяца вас дважды арестовывали за вождение без прав, верно?
– Да, но я всего лишь старался добраться до работы, чтобы…
– Я понимаю, – ледяным тоном парирует Ламонт. – Все это прекрасно, но в Соединенных Штатах мы не умеем читать мысли, чтобы понять, почему люди поступают именно так. Поэтому нам приходится судить по их поступкам. А ваши поступки, как вы только что признали в суде, были незаконны.
Хуану нечего ответить, и юрист заканчивает перекрестный допрос с чувством победителя. Хуан садится рядом с Александрой. В глазах его стоят слезы.
* * *
Следующим я вызываю Хавьера. Я не представляю, знает ли судья, кто такой Хавьер, но когда тот в дорогом костюме и с голливудской улыбкой выходит к кафедре, судья непроизвольно расправляет плечи. На пальце Хавьера сверкает огромный перстень чемпионата мира.
После представления и формальностей я задаю Хавьеру единственный вопрос, ради которого его и вызвал:
– По опыту общения с семьей Лопес вы можете сказать, почему им следует остаться в Соединенных Штатах?
– Я с Кубы, – говорит Хавьер. – Я тоже не должен был находиться здесь – прав у меня было не больше, чем у этой семьи. А сейчас я герой для миллионов мальчишек и девчонок. Теперь Соединенные Штаты не просто принимают меня, но и считают своим. И это хорошо. Это прекрасно. Но я не сделал ничего такого, чего не сделал бы Хуан. Как и я, он напряженно трудился ради этой страны почти десять лет. И уж точно я сделал меньше Александры, которая каждый день напоминает нам, что значит быть американцем. Мне позволили остаться в этой стране и стать гражданином. Будет справедливо, если то же позволят и этой семье.
Садясь, я судорожно вцепляюсь в концентратор и делаю глубокий, очень глубокий вдох. Судья спрашивает, есть ли у Ламонта вопросы к Хавьеру, но тот отказывается от перекрестного допроса. Разумный шаг. Никто в здравом уме не станет выступать против американского героя Хавьера Гонсалеса.
И теперь я, стараясь делать максимально долгие паузы между словами, чтобы не задохнуться, вызываю Александру.
Когда она идет к кафедре, сердце у меня сжимается. Больно видеть, что ей приходится защищать себя. Она должна бегать на улице и играть с друзьями. И внезапно я понимаю, что был прав, исполняя ее желания. Чем бы ни закончились эти слушания и что бы ни произошло, этого у нее никто не отнимет.
– Спасибо, что вы с нами, – говорю я, хотя прекрасно знаю, что она предпочла бы быть где угодно, только
