нарисовала сама Нора. Иногда эта воображаемая жизнь казалась даже более реальной, чем та, которую он вел в ожидании возвращения любимой.
– На сегодня всё? – Хорас поднял взгляд от стопки счетов.
Кивнув, Дэниел подавил зевок и сунул гроссбух лечебницы в неглубокий выдвижной ящик. Как и остальные детали в их новой мебели, этот задвинулся почти бесшумно. Но даже это заставило его нахмуриться еще сильнее. Во сколько же им обошелся такой прекрасный письменный стол?
– Завтра вечером мы с тобой проводим демонстрацию удаления опухоли под мышкой у мистера Криппа, – напомнил Крофт, складывая бумаги.
Дэниел рассеянно кивнул. Он не был уверен, что поздние лекции не вредят состоянию учителя, хотя после них настроение у профессора было чудесным. Кое‐как отлежавшись тогда в патологоанатомической лаборатории, Хорас провел два тяжелых дня дома, Дэниел же в это время страдал, выслушивая радостные поздравления с повышением. Однако короткий отдых сотворил чудо, на которое Гибсон все‐таки надеялся, и теперь Хорас трудился с еще большим рвением. Больше не было ни хватаний за грудь, ни судорог, ни приступов. Пока.
– С нетерпением жду возможности поработать при новом освещении, – отозвался Дэниел, пытаясь представить, как пройдет операция мистера Криппа. Но это было сравнимо с поездкой в карете по грязи. Хотя на верхних этажах и в оранжерее продолжалось строительство, а в палатах для пациентов по-прежнему царил беспорядок, завтрашняя демонстрация должна была стать первой в новом лекционном зале, и Крофт ее с нетерпением ждал. Весь день он ходил по коридорам, бормоча себе под нос и сетуя на то, что деревянная отделка не совсем закончена: удивительно для человека, который никогда не замечал, подходит ли его жилет к брюкам, и забывал завязать галстук. Из своих отремонтированных комнат Дэниел даже слышал, как Хорас в новой уборной репетирует текст.
Лекции и демонстрации приносили десять фунтов в неделю – почти годовое жалованье работающего ребенка, но этих денег было далеко недостаточно, чтобы умиротворить кредиторов. Гибсон вздохнул. В Святом Варфоломее он даже после повышения получал жалкие гроши. Хотелось бы надеяться, что престиж больницы поспособствует развитию его частной практики, но пока они с Хорасом оставались на ножах с Викери и потому привлекали больше удивленных взглядов, чем богатых пациентов.
– Ты переутомился. Может, выпьем? – предложил Хорас, убирая счета и закрывая шкаф.
Дэниел на мгновение заколебался, затем покачал головой:
– Мне нужно написать письмо. И вам, кстати, тоже. Нора жалуется, что вы ей очень редко пишете.
– Сначала нужно поесть нормально, – проворчал учитель. – Миссис Кроуфорд до сих пор обращается со мной как с хрустальной вазой. Я же не инвалид.
– Однако небольшая диета все‐таки помогла, – напомнил ему Гибсон. – Надеюсь, вы и дальше будете ее придерживаться. Я не стал сообщать Норе о ваших приступах и знаю, что и вы тоже промолчали. Но если с вами что‐то случится…
Хорас фыркнул.
– Да что со мной может случиться. И какой смысл говорить Норе? Она только разволнуется. А у нее и так есть чем голову забивать.
– Согласен, – перебил Дэниел, не давая наставнику углубляться в тему. А ведь Нора больше не писала о пациентке, которая умерла во время кесарева, да и вообще ее последние письма были короче и сдержаннее. – Но если все‐таки что‐нибудь случится…
– С каждым из нас может что‐то случиться. – Хорас не желал уступать. – Причем в любое время. Уж нам‐то это известно лучше всех философов. И давай не будем притворяться, будто мы бессмертны. – И он поднял палец, как делал всегда, найдя решающий аргумент. – А пишу я мало, поскольку занят домом, который будет значить для Норы гораздо больше, чем все письма. – И он огладил рукой угол нового стола, за которым сидел Дэниел. Стол прекрасно встал в нише под окном. – Мы сделали даже больше, чем я предполагал. Таких условий, такого оснащения нет нигде в Лондоне. Когда Нора вернется… – Крофт отряхнул полы сюртука. – Рабочее место будет соответствовать ее талантам. Насколько я знаю, она хочет заниматься чем‐то большим, чем просто благотворительностью.
– А вы никогда не думали, – вопрос как‐то спонтанно сорвался у Дэниела с языка, и он не сумел остановиться, – что она, возможно, предпочтет остаться в Болонье?
Крофт нахмурился.
– Мне там вряд ли понравится. Французский у меня получше, хотя, наверное, и с итальянским справился бы при необходимости. А вот у тебя все получится. Ты‐то по-итальянски болтаешь, как…
– Мальчик, которого деспотичная мать заставила выучиться, – подхватил Гибсон, невольно улыбнувшись. Хорас, похоже, не сомневался, что Нора, если она останется в Италии, захочет и их обоих тоже видеть там. Но время меняет людей. Меняет их души.
– Но когда она все это разглядит… – Крофт обвел рукой лекционный зал и с улыбкой покачал головой. – От такого ни один здравомыслящий человек не откажется.
Дэниел промолчал, потому что видел присланный ею эскиз Teatro Anatomico [18] в университете, помещения, похожего на их лекторий по назначению, но в остальном отличающегося не меньше, чем собор от хлопчатобумажной фабрики. В Болонье Нора работала в больнице и могла бы стать полноценным преподавателем. Теперь у нее там были и друзья: Магдалина Маренко, сокурсник по фамилии Поцци и, конечно же, Сальвио Перра, мужчина с таким обаянием, что Дэниел вздрагивал при одной только мысли о нем.
– Ни один здравомыслящий человек не откажется работать с вами. – Гибсон улыбнулся, стараясь не думать о плохом. – Просто не осмелится.
– Понимаю, тебе тревожно. – Хорас похлопал ученика по руке. – Нора у нас такая умная и красивая, а ее целый день окружают горячие итальянские мужчины. Я думал и об этом, когда она просила разрешения уехать, и пришел к выводу…
– Хорас… – На этот раз строгий тон Гибсона заставил профессора умолкнуть. – Хватит болтать, – приказал Дэниел.
– Да, ты прав. Уже поздно. – И учитель побрел по недостроенному коридору наверх, хрустя разбросанной бумагой и обломками штукатурки.
Дэниел потер затылок и вздохнул. При мыслях о Норе у него от тоски скрутило живот, но стоило прогнать мысли о ней, как нахлынули тревоги по поводу финансов. Одним только штукатурам предстояло заплатить тридцать пять фунтов, которых в данный момент не было, а обойщик уже дважды присылал напоминания.
Вдруг стеснило в груди, и молодой хирург, погасив лампу, расправил плечи и постоял мгновение во мраке, надеясь, что темнота сотрет его страхи, откорректирует мысли, подобно углю, которым Нора подправляет неудачный рисунок. Но, выходя из зала, Гибсон унес с собой все тревоги, лишь задремавшие в дальнем уголке души, будто дети в гостиной.
Глава 24
Не пришлось мучительно долго ждать, перерастут симптомы Поцци в серьезную болезнь или нет. Словно избавляя их от лишнего напряжения, в ту же ночь у юноши
