этих трех орочах, приютите их где-нибудь у себя в Музее... Вообще рекомендую Вам подружиться с этими людьми, быть может, и Вы попадете когда-нибудь на р. Тумнин, и тогда Вы найдете тоже приют. Во Владивостоке у орочей никого знакомых нет, и они беспомощны, как дети...»
И не только орочи, и не только за реальной помощью обращались к «доброму человеку» Арсеньеву, не сомневаясь в его ответном добросердечии.
«Прошу Вас, Владимир Клавдиевич, — писал ему таежный житель Олимпий Черепанов, — указать нам, где находится теплый ключ Поуланте, о котором Вы писали в уважаемой нами Вашей книге «В дебрях Уссурийского края», когда Вы пошли через Сихотэ-Алинь. Мы уже два раза принимались отыскивать, но не нашли ничего, наверно ищем не в том месте. Притом посылаю Вам свое глубочайшее почтение, также равно и всему Вашему дорогому семейству желаю телесного здравия. Владимир Клавдиевич, за Вашу книжицу все, кто только прочитает, приносят великую благодарность Вам. И мы часто поминаем Вас и ценим Ваш труд, который Вы переносили, терпели в душных, в темных лесах и непроходимых местах. Притом пишите, что у Вас новое, как мы от деревни живем далеко, ничего не слышим и редко случается в ней быть».
Самые простые люди, вообще мало бравшие книгу в руки, искали у Арсеньева и сердечной теплоты, и практического совета, и житейской поддержки.
В октябре 1927 года писатель получил, например, такое письмо: «Дорогой Владимир Клавдиевич! Мы, рабочие Селемджинской экспедиции, совместно с нашим товарищем начальником приносим Вам наше большое спасибо за доставленную радость, которую мы все получили, слушая в длинные осенние вечера и в дождливые дни Ваши путешествия, изложенные в книге «В дебрях Уссурийского края», которую нам читал тов. Уманцев. Греясь у печки в палатке, мы забывали наше утомление и вместе с Вами путешествовали в далеком Сихотэ-Алине, наши лишения, наши трудности, наш голод мы сравнивали с Вашими, усиленно обсуждая отдельные моменты путешествия, мы находили много общего, и это радовало нас и помогало без всякого ропота их переносить. Ваше трогательное отношение к Дерсу и туземцам вообще и нас заставило внимательней относиться к тем тунгусам, которых мы встречали на своем пути...»
Это письмо тех, кто работал в условиях, вероятно схожих с условиями арсеньевских походов. Но профессия, образование, возраст и даже вкусы не имели здесь решающего значения.
Вот что писал Арсеньеву в 1926 году Г. Виноградов: «Разрешите сделать заметку о судьбе Ваших «Дебрей» в Иркутске. Я купил их для своего кабинета (кафедра русской этнографии) и стал знакомиться. Уже конец академического года, я устал, часто лежу. В эти моменты мой сын, мальчуган 14 лет, читает мне Ваши «Дебри», бабушка его, неграмотная старушка 70 лет, слушает с поразительным вниманием. Три поколения заинтересовались — каждое по-своему, но одинаково глубоко, от неграмотной старушки до профессора! Прекрасная книга!»
3
Любопытно, что, держа Горького в курсе своих занятий, Арсеньев, кажется, никак не обмолвился в письмах к нему о «Стране Удэхе». Скорее всего, не решился.
В письмах 1930 года Арсеньев, хотя и жалуется Горькому, как и другим, на занятость, все же старается выглядеть оптимистом, что ему не всегда удается.
В январе 1930 года он не без гордости пишет Горькому: «Я только что возвратился из Хабаровска, куда был вызван Дальн. краев, исполн. комитетом. Дело в том, что Москва (НКПС) согласовала вопрос о моей кандидатуре (для руководства целым рядом экспедиций) с нашим крайисполкомом. Это поставило меня перед совершившимся фактом. Я назначен руководителем четырех экспедиций, снаряжаемых для обследования таежных районов в направлении новых железнодорожных линий. Дело это очень большое, ответственное и трудное. Надо помочь, и я решил мобилизовать все свои силы. Для этого я ездил в Хабаровск. Там мне пришлось долго прожить в гостинице, составлять программы, сметы, объяснительные записки. Надо было целый ряд вопросов согласовывать и с госучреждениями договариваться. Это новое большое дело поглотит все мое время. Я только боюсь, что нервов моих не хватит...»
Далее Арсеньев рассказывает Горькому о материалах для сборника о Дальнем Востоке и спрашивает: «Был ли у Вас Ушаков, приехавший с острова Врангеля? Получили ли Вы мое письмо с текстом детского письма про зайца? Я слышал, что Вы как будто интересуетесь детскими письмами. Если это так, могу Вам выслать еще два-три таких же послания. Мне было бы очень приятно, если бы Вы прислали мне свою фотографию, и еще более было бы приятно, если бы Вы собрались и приехали к нам на Дальний Восток».
Горький из Сорренто тепло ответил Арсеньеву, видимо замечая его душевное беспокойство, плохо скрываемое бодрым тоном письма. Он извинялся, что задержал ответ на месяц, так как переписку ведет сам, а она очень обширна; восхищался тем, что Арсеньев будет руководителем четырех экспедиций, и выражал уверенность в том, что в итоге родится «еще одна прекрасная книга». Горький ждал от Арсеньева новых статей, сообщал, что письма с текстом детского рассказа он не получил, и в заключение писал: «Детские письма, пожалуйста, пришлите. Фотографию мою п книги вышлю Вам, но готовых снимков у меня нет. На днях снимусь. Крепко жму Вашу руку и желаю Вам всего доброго. А. Пешков».
Человеческое участие Горького для Арсеньева в последние годы его жизни было неоценимо.
И потому еще, что, несмотря на размах общественной и хозяйственной деятельности, несмотря на немалую литературную и научную продуктивность, несмотря на то, что в Арсеньеве проявляли заинтересованность сотни людей и он ежедневно получал десятки писем, Арсеньев в эти годы все-таки не мог до конца побороть в себе чувства душевной неустроенности и незащищенности.
В январе 1928 года он писал Азадовскому, своему старому товарищу по «хабаровскому кружку», что на Дальнем Востоке он «остался одиноким» и «очень скучает в своем одиночестве».
В сентябре 1929 года Арсеньев писал ему же: «Давненько не имею от Вас писем. В наши и в особенности в мои годы сходиться с людьми все труднее и труднее, а друзей все меньше и меньше... Буду очень рад получить от Вас хоть открытку...»
И в приводившемся письме к Богоразу по поводу смерти Штернберга Арсеньев, сетуя на то, что «почувствовал себя покинутым», прибавлял с горечью, что настоящие друзья разъехались кто куда и он на Дальнем Востоке одинок.
Это чувство одиночества, душевной изоляции не могло, конечно, сломить волю Арсеньева, но оно мешало ему работать в полную силу и усугублялось тем непониманием арсеньевских книг, какое в те годы сложилось у ряда лиц на Дальнем Востоке.
