class="p1">Непонимание это и непризнание началось с мелочных придирок и выросло в своего рода концепцию.
Пришвин, посетивший тогда Приморье, рассказывал, что «прославленная и у нас и в Европе книга «В дебрях Уссурийского края» на месте своего происхождения не пользуется равным почетом. Там Арсеньев — свой человек, и за свойством, как за деревом, не видно леса его достижений». Пришвин встречался с людьми, знавшими Арсеньева, и те говорили ему, что у Арсеньева есть фактические ошибки, что он перепутал название какой-то там лианы, что об охоте у него «ни одного слова верного, все ложь», что Дерсу Узала был вовсе не гольд, а таз, и т. д. Мнение это было весьма стойким, и дело здесь не только в том, что «личная профессиональная ревность», как считал Пришвин, иной раз и «широкому человеку закрывает глаза на мир творчества другого, гораздо более широкого, чем он, человека», — дело еще и в недальновидности, какой отличались в двадцатые годы рапповские критики и те «знатоки» национального вопроса на Дальнем Востоке, которые приписывали Арсеньеву, человеку легендарному среди аборигенов, «идею великодержавного шовинизма» и считали писателя «сторонником российского империализма».
Разумеется, такая реакция на его труды Арсеньева не вдохновляла, и с 1929 года он снова задумался над переездом в Ленинград или на Урал.
В начале мая 1930 года из Свердловска Арсеньев отправил Горькому последнее письмо, в котором писал: «Алексей Максимович! Вы, наверное, уже забыли меня. В свое время Вы с похвалой отозвались о моей книге «В дебрях Уссурийского края». Сейчас, на старости лет, я окончил новую книгу о советском Дальнем Востоке. С наслаждением прислал бы Вам свой труд, если бы не боялся Вашей загруженности. Навряд ли успеете Вы прочесть ее. Мне же хочется получить от Вас обстоятельный отзыв. Черкните, А. М., можно ли прислать Вам эту книгу. Мой нынешний адрес: Свердловск, до востребования. Арсеньев».
Что-то было в этом письме тревожное. Арсеньев, не таясь, просил моральной поддержки, и Горький быстро ответил ему: «Дорогой В. К. — с удивлением прочитал первую фразу Вашего письма: «Вы, наверное, уже забыли меня». Но — разве Вами не получен ответ мой на Ваше письмо, в котором Вы перечислили авторов статей для сборника по Дал. Востоку? Письмо я послал: приблизительно — через неделю после получения Вашего письма, по адресу: Владивосток. Очень прошу Вас прислать Вашу новую книгу и, кстати, сообщить: как идет работа по сборнику, не нужны ли Вам деньги на авансы и прочее? Загружен я — серьезно, но Вашу-то книгу прочитаю, для этого всегда найдется время. Крепко жму руку. А. Пешков».
Общение с Горьким началось у Арсеньева как общение с читателем, тем «далеким собеседником», разговор с которым есть, по существу, конечная цель всякого писательства.
Горький-читатель воздал Арсеньеву сполна, и повсеместное внимание к книгам Арсеньева в двадцатые годы подтвердило, что интерес к его произведениям — литературный и человеческий — естествен и закономерен.
Как бы Арсеньев ни чувствовал себя порою одиноко, как бы ни страдал оттого, что не всем его творческим мечтам суждено было свершиться, он, обретя легион доверчивых и преданных ему читателей, не мог не испытать и счастливых минут. Он сетовал на то, что ему приходится вести огромную переписку, что на ответы он тратит уйму драгоценного времени, но отвечал он на письма регулярно, в обязательном порядке, видимо, понимая: не будь этих писем, его доля оказалась бы во сто крат тяжелее.
С муками «прожитые» и затем написанные книги теперь отплачивали автору людской любовью и признанием, и этот жизненный итог оказывался, может быть, и самым для него неожиданным, и самым необходимым.
Письма Арсеньев получал разные: от людей знакомых и незнакомых, от известных ученых и полуграмотных крестьян, от бывалых полярников и комсомольцев, отправлявшихся на Дальний Восток, от красноармейцев-пограничников и от школьников, мечтавших убежать из дома, чтобы участвовать в новых его экспедициях. Письма приходили со всех концов России и со всего мира: из Чехословакии, Северной Америки, Камеруна, Бразилии, даже с Кэргуэльских островов. Письма научно компетентные; письма с самыми неожиданными вопросами и предложениями; письма-исповеди...
Объединяло эти письма человеческое доверие к писателю.
Что ж, читательский отклик — удел всякой книги, завоевавшей маломальскую популярность. Но в данном случае не столько важна популярность как таковая, сколько то, что этот отклик, массовый и бескорыстный, стал непременным фактом творческой биографии Арсеньева и заставил его самого подумать о том, что он — писатель и что его книги — явление литературное.
Арсеньев-писатель вырос и сформировался вне литературной среды. Но, как справедливо отмечал Вл. Лидин, Арсеньев «стал писателем так же органически, как органической была вся его жизнь», он был писателем «по всей своей природе», хотя даже внешне выглядел «бывалым человеком».
«Было в его сухощавой, подтянутой фигуре многое от строевого офицера, — писал Вл. Лидин, — но еще больше от охотника. Его энергическое лицо с глубокими складками на щеках, глаза в том особенном прищуре, какой бывает только у людей, привыкших много смотреть вдаль, — моряков, летчиков, охотников, — подобранная оснастка сдержанного, привыкшего больше молчать, чем говорить, человека — все это было того порядка, когда понимаешь, что не очень охотно пускает он в себя, и по старой привычке — приглядываться к людям — должен Арсеньев хорошо раскусить встречного, прежде чем так или иначе раскрыться. Такие люди всегда кажутся несколько суховатыми, но внешняя эта суховатость обычно свойственна тем, кому пришлось со множеством людей встретиться, множество разнообразных характеров узнать и, вероятно, не в одном из них разочароваться, прежде чем набрести на удивительного гольда, на вселенскую душу Дерсу Узала».
Арсеньев, с его внешней суховатостью, с его настороженностью к столичным обитателям, видимо, на самом деле не торопился «пускать в себя» каждого литератора, как бы тот ни был именит, и потому на писателей производил зачастую впечатление чужака, с которым, однако же, нельзя не считаться.
Даже с Пришвиным Арсеньев, судя по всему, не установил прочного контакта.
В октябре 1928 года в Загорске Пришвин записал в дневнике нечто, казалось бы, противоречащее характеристике Вл. Лидина: «Были у меня зав. Сергиевским музеем Свирин и с ним Арсеньев Владимир Клавдиевич, автор «В дебрях Уссурийского края», чрезвычайно подвижной, энергичный человек 57 лет. Быстро и много говорит. Я не мог оторвать его рассказ от Усс. края. Говорил о тиграх, о пятнистых оленях, о лотосах, о винограде, обвивающем ели и сосны, — все эти лотосы и тигры — реликты не ледниковой эпохи, как у нас... а третичной... Согласно с этим
