Наблюдатель. Очерки истории видения - Михаил Бениаминович Ямпольский

В «Кесаре-Антихристе» Жарри придумывает странный предмет, «физический жезл», который, вращаясь, превращается в колесо. Персонажи так называемого «геральдического акта» этой пьесы, адресуясь к «физическому жезлу», объясняют его существо:

Ты колесо, от которого существует лишь субстанция, диаметр круга без окружности, создающий вращением плоскость вокруг центральной точки. <…> Ты колесо, ты — глаз, полусвятой дух. Вечный <…> Ты Христос или Святой Петр…[676]

В данном случае колесо откровенно интерпретируется как механическая модель бога, чей центр всюду, а окружность — нигде.

В «Сверхсамце» возникает еще один странный образ, связанный с Иксионом, — велосипедист Джекобс, который и после смерти продолжает бешеный спринт, в том числе и внутри башни-барабана. Мертвец на велосипеде ставит фантастический рекорд скорости.

7

С теорией клинамена Жарри, вероятно, познакомился на уроках Бергсона, чьи лекции он слушал в лицее с 1891 по 1893 год. Во всяком случае в пяти тетрадях конспектов этих лекций, дошедших до нас, есть записи об атомистике Эпикура и Демокрита. Возможно, также из лекций Бергсона о детерминизме Жарри извлек и термин «эпифеномен», который Бергсон применял к сознанию. В конспекте «Свобода и детерминизм» Жарри записывает: «Если детерминизм существует, то лучше всего быть автоматом, а сознание оказывается роскошью, эпифеноменом»[677]. Эпифеномен для Жарри — это свободное сознание, которым наделен автомат. По мнению К. Стелин, эпифеномен является для Жарри синонимом клинамена[678].

Это положение следует пояснить. В 1911 году Бергсон прочитал лекцию в честь Гексли «Сознание и жизнь», в которой сформулировал вопрос о сущности сознания. В частности, он утверждал:

Чтобы быть уверенным в том, что человек обладает сознанием, нужно проникнуть в него, совпасть с ним, быть им. Я бросаю вам вызов: докажите опытом или рассуждениями, что я, обращающийся к вам в данную минуту, сознательное существо. Я мог бы быть автоматом, изобретательно сконструированным природой, приходящим и уходящим, разговаривающим; даже те самые слова, в которых я провозглашаю свою сознательность, могли бы произноситься бессознательно[679].

Далее Бергсон показывает, что сознание есть область свободы, а материя — область необходимости, тотального детерминизма. Жизнь, по его мнению, это феномен сложно объединяющий свободу и необходимость: «Жизнь — это свобода, внедряющаяся в необходимость и обращающая ее себе на пользу»[680]. Но что такое эта свобода? Это прежде всего потенциальность, возможность разных вариантов. Материя есть сфера чистого повторения и тотального детерминизма. Все новое, непредсказуемое вносится в мир сознанием и жизнью, показывает Бергсон в «Творческой эволюции». И здесь он делает парадоксальный ход, утверждая, что небытие обладает большей потенциальностью, чем бытие, потому что идея небытия включает в себя идею бытия плюс отрицание. Согласно такой логике, хаос потенциально богаче, чем порядок, так как включает в себя идею порядка плюс ее отрицание. Отсюда старая как мир иллюзия, что порядок возникает из хаоса, бытие из небытия:

Бытие, порядок или существующее — это и есть истина; но в ложной проблеме заключена фундаментальная иллюзия, «ретроактивное движение истины», согласно которому бытие, порядок и существующее должны иметь предшествование, или создавать предшествование тому акту творения, который их порождает, проецируя собственные образы назад в область возможного, беспорядка и небытия, которым приписывается первичность. Это центральная тема философии Бергсона…[681]

Сознание, таким образом, ретроактивно порождает область возможного, с которой соотносится реальность. Эта область возможного неразрывно связана со свободой и случайностью, предполагаемыми идеей хаоса или небытия.

Жиль Делез, давший тонкий анализ эпифеномена у Жарри и связавший его с фундаментальной онтологией Хайдеггера, закономерно утверждает, что «патафизика» Жарри — это почти хайдеггеровская попытка преодолеть метафизику:

Метафизика — это ошибка, состоящая в том, что она обращается с эпифеноменом, как с другим феноменом, другим существующим, другой жизнью. В действительности же, вместо того, чтобы рассматривать бытие, как существующее высшего порядка, обеспечивающее неизменность иных воспринимаемых существующих, мы должны мыслить его как Пустоту или Не-существующее, сквозь которые просвечивают единичные вариации, как «радужный мыслимый калейдоскоп, думающий о самом себе»[682].

«Радужный калейдоскоп» — это цитата из Жарри. Этот «радужный калейдоскоп» есть сознание без сознания, небытие, хаос, порождаемые сознанием и отрицающие его. Это и есть эпифеномен — мыслимая, но бессознательная сфера случайности, свободы и потенциальности. Делез, например, считает, что «физический жезл» из «Кесаря-Антихриста» — это некая странная машина бессознательного сознания, проявляющая все потенциальные возможности техники как таковой. Этот жезл, вращаясь, исчерпывает весь потенциальный диапазон возможных форм — круговых, прямоугольных, крестовидных и т. д.[683] Это вращение есть одновременно не что иное, как внесубъектное мышление, как манифестация мыслимого — потенциальности, бытия. Но это означает, что всякое проявление случайности должно с неизбежностью включать в себя сознание как эпифеномен, как бессознательность, сознание мертвеца.

То, что Жарри следует рассуждениям Бергсона, можно подтвердить рассуждениями самого Бергсона о случае, впервые обнародованными в курсе лекций в Коллеж де Франс за 1898 год и значительно позже включенными им в книгу «Два источника морали и религии». Бергсон разбирает два вида случая. Первый: большая черепица срывается ветром с крыши дома, падает и убивает прохожего. Второй: та же черепица просто падает на землю и разбивается. Первое происшествие мы обычно называем случайностью, второе — нет. Бергсон рассуждает по поводу случайности следующим образом:

В обоих случаях случайность вмешивается только тогда, когда в расчет принимается какой-либо человеческий интерес и когда вещи случаются таким образом, как будто они относятся к человеку либо с точки зрения оказания ему услуги, либо нанесения ущерба. Подумайте только о ветре, срывающем черепицу, о черепице, падающей на мостовую, о том, как она разламывается о землю: вы не увидите здесь ничего, кроме механизма, — элемент случайности исчезает. Чтобы он проявился, необходим эффект, имеющей человеческое значение, это значение должно сказаться на нем, так сказать, окрасить его в человеческие тона. Случайность, таким образом, это механизм, ведущий себя так, как если бы он имел намерение[684].

Механизм, заключающий в себя человека, это и есть воплощение случайности, клинамена. Только присутствие сознания в том месте, где располагается наблюдатель, и придает творению элемент случайного, но чтобы случайность могла реализоваться, сознание должно быть инкорпорировано в механизм и стать бессознательным. Идеальной моделью такого нового наблюдателя становится фотоаппарат, инкорпорирующий бессознательное сознание — эпифеномен — в механическое видение, на которое