Сущность христианского учения, напротив, базируется на представлении о мире Божьем как о целесообразном порядке, а о самом Боге как о подателе всякого блага и милосердном Отце.
То есть если идея о всемогуществе Божием и впрямь порождалась в крестьянском сознании, в чем Милов, кажется, не сомневается, значит, русский крестьянин достаточно уверялся как в подчиненности мира строгой и постижимой для человека закономерности, так и в том, что Бог щедр на милости для христианина-крестьянина.
Приводимые в подтверждение Л. В. Миловым русские пословицы в большинстве своем как раз и свидетельствуют о представлении о Боге как подателе блага, а не как генераторе случайностей.
«Бог народит, так и счастьем наделит», «Бог полюбит, так не погубит», «Не конь везет, Бог несет», «Даст Бог день, даст Бог и пищу», «Человек гадает, а Бог совершает», «Всё от Бога. Всяческим от творца», «С Богом не поспоришь», «Божье тепло, Божье и холодно», «Бог отымет, Бог и подаст» (Милов 2006: 674).
Еще страннее звучит обосновываемое опять же пословицами утверждение, что русский крестьянин ощущал бесперспективность своих трудовых усилий и в связи с этим испытывал чувство... скептицизма.
«Отсутствие значимой корреляции между мерой трудовых затрат и мерой получаемого урожая в течение многих столетий не могло не создать настроений определенного скепсиса по отношению к собственным усилиям, хотя эти настроения затрагивали лишь часть населения («На авось мужик и пашню пашет», «Уродится не уродится, а паши», «Не родит, да не бросать пашни», «Нужда не ждет ведряной погоды», «Нужда не ждет поры» и т. д.). Немалая доля крестьян была в этих условиях подвержена чувству обреченности и становилась от этого отнюдь не проворной и не трудолюбивой» (Милов 2006: 683).
Каким образом нравственное требование «не бросать пашни» при первой неудаче и пахать, даже если хлеб не уродится, может говорить о. скептицизме, а не о долгосрочной уверенности в успехе и религиозной вере в то, что Бог не оставит Своей милостью, предоставим судить читателю.
Напротив, пословицы типа «Нужда не ждет поры» опровергают взгляд и самого Л. В. Милова, и его предшественника — В. О. Ключевского на хозяйственную психологию русского крестьянина. Напомним, что самым ярким и знаменитым фрагментом «Курса русской истории» В. О. Ключевского была художественная характеристика психологии великоросса:
Народные приметы великоросса своенравны, как своенравна отразившаяся в них природа Великороссии. Она часто смеется над самыми осторожными расчетами великоросса; своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось. В одном уверен великоросс — что надобно дорожить ясным летним рабочим днем, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда и что короткое великорусское лето умеет еще укорачиваться безвременным нежданным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и впору убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму. Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии (Ключевский 1987: 315).
Утверждение о том, что природа приучила великоросса к кратковременному напряжению летней страды и долгой расслабленности, не выработала способности к планомерной систематической работе, обучив лишь искусству аврала и отучив полагаться на свою милость, а не на авось, вошло почитай что во все хрестоматии и учебные пособия по этнологии и этнопсихологии.
Например, в учебном пособии «Этнография русских» авторства В. С. Бузина читаем: «Географические особенности вкупе с хозяйственными занятиями обусловили формирование основных черт русского менталитета — готовность к максимальной концентрации усилий в относительно короткое время, после чего следовал период расслабления» (Бузин 2007: 62).
Выражает согласие с таким подходом и Л. В. Милов, хотя сам же приводит противоречащие этому факты — привычку русских крестьян рано вставать как летом, в страду, так и зимой, когда якобы наступает период «расслабления».
Географические факты, приводимые А. В. Дуловым, полностью противоречат этой теории. Он обращает внимание на поразительное отсутствие разницы в урожайности между северной и южной зонами великорусского земледелия: «Разница между районами с хорошими условиями для земледелия и зонами со средними или трудными условиями сравнительно невелика: средние цифры урожайности по этим двум зонам отличаются всего на 10–30 % в пользу южной зоны» (Дулов 1983: 57).
Урожайность полей по Северной Двине и на черноземе по Дону различалась не настолько существенно, как это можно было бы ожидать. Переходя на более благоприятные земли, крестьяне начинали меньше работать, сберегая значительную часть усилий, вместо того чтобы обеспечивать больший «прибавочный продукт».
Иными словами, выработке большего прибавочного продукта в России мешал в этой части страны не климат, а социальные и психологические условия. Сокращение трудозатрат было для русского крестьянина, пришедшего в Черноземье, предпочтительным способом улучшения качества жизни перед интенсификацией производства и получением более высокого дохода. Это достаточно архаичная черта, отмеченная в русских крестьянских хозяйствах А. В. Чаяновым. Но климат тут совершенно ни при чем, ту же самую архаичную черту, ориентируясь на работы Чаянова, зафиксировал у земледельцев Новой Гвинеи американский антрополог Маршалл Саллинз.
«Много зарабатывать и много потреблять» — совсем не столь очевидная для большинства человеческих обществ мотивация к интенсификации труда, как думают наивные евроцентристы. Привычка работать, чтобы купить телевизор, перед которым можно отдохнуть, вместо того чтобы просто отдохнуть, воспитывается в человеческих сообществах достаточно долго.
Но, с другой стороны, чтобы поддерживать привычный для них уровень цивилизации, те же русские крестьяне на бедных и тяжелых почвах шли на настоящий трудовой подвиг, чтобы вырастить урожай, сопоставимый с тем, что без труда давался на черноземе. В землях, ставших колыбелью великороссов, для этого приходилось работать с утра до вечера круглый год. Ни о каком периоде расслабления говорить не приходилось.
«Песчаные, хрящеватые и иловатые пашни (в верховьях Волги) поистине крестьян делают тружениками, ибо где кучка навозу, там кучка хлеба, как говорят крестьяне. В то время как низовые мужики, посеяв яровое, отдыхают, верховые удобряют свою озимую пашню навозом, за которым удобрением следует сенной покос и жатва. Низовой крестьянин во всю зиму даже до ярового посева бывает свободен и отправляет только домашние надобности; верховый, напротив того, удобряет в Великий пост свою яровую пашню.
